Ясырь 1 - Ник Тарасов

Татарин хмыкнул, отвернулся и тронул поводья. Рывок. Мы снова пошли.

Через час упал замыкающий мужик из соседней связки. Рослый, плечистый детина, видимо, кузнец или пахарь. Он просто рухнул лицом вниз, как подрубленный дуб. Его потащило, метров десять или пятнадцать. Впереди идущий был слишком хлипкий и обессиленный, чтобы попытаться поднять здоровяка — он себя-то еле передвигал на ногах, согнувшийся от натяжения.

Конвоир, ехавший во главе их пятерки, лениво притормозил. Спешился. Подошел к телу, пнул его носком сапога. Тело не отозвалось вообще никак.

Инфаркт?

Степняк достал нож. Я думал, он перережет горло, чтобы на всякий случай, но ошибся. Он просто полоснул по веревке у самой шеи пленника, освобождая свою сбрую. Вскочил в седло и, гикнув, погнал дальше.

Неподвижное тело осталось лежать посреди бескрайней равнины, превращаясь в точку за нашими спинами. Лишний балласт сброшен. Корм сэкономлен.

Я шел, механически переставляя ноги, и в голове моей, отупевшей от жары и обезвоживания, вдруг с кристальной ясностью сложилась картина.

Они не давали нам воды не потому, что ее было мало. И не из садистского удовольствия, хотя и этого у них хватало.

Это была технология.

Обезвоженный человек слаб. У него нет воли. Его мысли сжимаются до размера одной капли влаги. Он не смотрит по сторонам, не ищет оружия, не сговаривается с соседом о побеге. Он не опасен. Он — скот, который думает только о водопое.

Они ломали нас. Перековывали. Выбивали из нас личность, гордость, память, оставляя голый, животный инстинкт. Иди, и, может быть, вечером тебе дадут попить с барского плеча. Упадешь — умрешь.

Идеальное распределение ресурсов. Жестокое, эффективное, безотказное.

Я покосился на Данилу.

Он держался из последних сил. Его лицо представляло собой серую, потрескавшуюся гримасу с опухшими, потемневшими глазами. Губы, разбитые в кровь, покрылись коркой спёкшейся грязи. Борода — в засохшей крови. Он дышал с присвистом, широко открывая рот, но продолжал переставлять ноги.

Данила обернулся, наши взгляды встретились.

В его глазах я не увидел страха. Там была та самая упрямая, мужицкая злость, на которой веками держалась эта земля.

«Держись, есаул», — читалось в его взгляде.

«Держусь, брат. И ты не падай. Назло им не падай».

Вечер пришел как избавление. Солнце, наконец, коснулось горизонта, окрашивая степь в багровые тона. Колонна остановилась.

Нас снова согнали в кучу. Как овец.

Перед каждым прошёл водонос с большим кожаным бурдюком.

Нам полагалось по три глотка. Ровно три. За ослушание — мощный удар нагайкой.

Вода была тёплой, мутной, пахла сырой кожей и тиной. На зубах скрипел песок.

Но когда эта жидкость коснулась пересохшего неба, когда она потекла по горлу, оживляя иссушенную плоть, я готов был поклясться на кресте: ничего вкуснее я в жизни не пил. Ни рубиновое вино из погребов фон Визина, ни пряный сбитень с медом, ни ледяная ключевая вода — ничто не шло в сравнение с этой водицей.

Это был вкус жизни. Вкус еще одного прожитого дня.

Я облизнул потрескавшиеся губы, чувствуя, как влага всасывается в каждую клетку тела, и свернулся калачиком на холодной земле.

Первый урок усвоен. Выжить любой ценой.

* * *

Счёт времени я потерял на третьи сутки. Или на четвёртые. Или на пятые?

Не важно. Разницы никакой. Солнечный диск просто выкатывался из-за края плоской земли, жарил нас до волдырей, высасывал влагу, а затем падал в ковыль, уступая место холодной, пронизывающей тьме. Дни слились в одну мутную, серую полосу, пропитанную потом, пылью, мозолями на ногах и запахом немытых тел.

Мой мир сжался до ритма.

Шаг. Натяжение петли на шее. Хрип соседа. Шаг. Окрик конвоира. Плеть. Удар копыта о сухую землю.

Я перестал быть Семёном. Я не был есаулом. Я стал механизмом по перестановке ног. Если механизм останавливался, его били. Если падал — били сильнее.

Кормёжка превратилась в единственное развлечение, которого ждал желудок, хотя разумом я понимал всю убогость нашего пайка. Раз в сутки, обычно на закате, нам швыряли, как псам, куски сухой, каменной лепёшки и давали по пригоршни варёного проса. Просо часто хрустело на зубах песком, было несолёным и клейким, но я вылизывал ладони до чистоты. Воды давали ровно столько, чтобы язык не присох к нёбу окончательно.

Собственное тело пожирало само себя. Я чувствовал, как с каждым переходом уходят мышцы, наработанные тренировками с Бугаем и сытной едой в поместье фон Визина. Кожа обвисала, рёбра начинали проступать сквозь грязную рубаху, словно стиральная доска.

Только нога вела себя на удивление прилично.

— Живучий ты, шайтан, — буркнул как-то пожилой татарин, меняя повязку.

Не премиальный медицинский уход, конечно, но лучше, чем ничего. Рана на голени медленно затягивалась. Организм, закалённый трудностями, отчаянно цеплялся за целостность. Конвоиры, кстати, по-прежнему за ногой регулярно следили. Я был молодым, крепким, статным мужчиной, а значит — дорогим товаром. Испортить мне ходовую часть означало потерять в цене.

Но везло не всем.

Степь забирала слабых. Почти каждый день кто-то из колонны не просыпался или падал на марше, не в силах подняться даже под ударами нагайки. Таких отвязывали деловито, без злобы. Просто отсекали лишний груз.

Человека оставляли лежать лицом в пыли. Колонна шла дальше, а в небе, высоко-высоко, уже собирались черные точки. Коршуны. Терпеливые «сборщики дани», которые всегда получают своё.

Однажды утром, когда туман ещё лежал в низинах, я увидел, как старший конвоя достал связку деревянных палочек. Он шёл вдоль строя, тыкал пальцем в грудь каждому пленнику и делал ножом зарубку на дереве.

— Бир… ики… уч…

Я стоял, чувствуя, как внутри закипает холодная ярость.

Мы для них не враги. Мы даже не люди. Мы — единообразный инвентарь на складе, который нужно пересчитать перед отправкой, банально по количеству. И, возможно, «по качеству». Просто мешки с костями и мясом. Это унижало сильнее, чем голод, сильнее, чем удары.

Где-то через недели полторы — хотя, может, и через две, календарь в голове рассыпался в труху — нас передали.

Встречный отряд вынырнул из марева, свежий, на сытых конях, с полными бурдюками. Наши конвоиры, уставшие и запылённые, с радостью сдали «смену». Прошла короткая торговля, обмен гортанными фразами, передача тех самых палочек с зарубками.

Нас перецепили. Новые веревки, новые лошади. Новые нагайки по хребтине.

Я напрягся, когда татарин с раскосыми глазами подошел к нашей связке. Если меня разлучат с Данилой, будет хуже. Вдвоём мы хоть как-то держали строй. Но обошлось. Нас оставили вместе.

И снова потянулась дорога.

Мозг начал сдавать. Я ловил себя на том, что