Ясырь 1 - Ник Тарасов

мелко трясся, не в силах унять дрожь, а кто-то сидел неподвижно, как камень, уставившись в одну точку, будто уже провалился куда-то внутрь себя. Тот рыхлый крестьянин на нашей банке, «укротитель мумий» который, тихо заскулил, и Данила незаметно пихнул его локтем в бок — молчи, дурак, хуже будет.

Ага развернулся на пятках, пройдясь обратно. Его лицо на миг потеряло выражение жестокой маски, проступило что-то вроде лениво-равнодушной, торгашеской честности.

— Кто тяжело болен — за борт. Рыба тоже кушать хочет, — буднично сообщил он. — Но… Кто сильный. Кто хорошо работает. Может остаться на галере. Всегда галера. Кормят. Вода дают.

Он остановился, обвёл нас взглядом.

— А может, перепродадим на рынке. Там новый хозяин купит. Там по-разному бывает: дом, поле, ремесло. Кому как повезёт. Но дорога длинная. Сначала — греби. А там — Аллах решит.

Блестящая мотивация. Морковка перед носом ослика. «Греби хорошо, не сдохни, и, может быть, когда-нибудь тебя продадут копать грядки или приглядывать за лошадьми, а не рвать жилы на воде, елозя ежедневно в моче и говне — своём и соседа». Призрачный шанс, но для человека в цепях даже такая соломинка кажется канатом. А ещё это означало, что нас не собираются убивать прямо сейчас. Мы — актив. Как минимум, часть из нас нужно доставить в порт назначения в товарном виде, пусть и слегка потрёпанными.

— Работать! — рявкнул он напоследок.

Ага развернулся и ушёл на корму, даже не оглянувшись. На его место на помост заступили два помощника с длинными тростями. У небольшого барабана в носу устроился тощий, как скелет, мальчишка лет четырнадцати, с пустым, стеклянным взглядом.

Я опустил взгляд на свои руки.

Эти ладони ещё недавно держали казацкую саблю, холодную, острую, как бритва, уверенную в прямоте своих аргументов, и резной кубок с вином, тёплым, терпким, пахнущим пряностями и чужими берегами. Они гладили нежную кожу Елизаветы, мягкую, как шёлк, и перебирали пышные пряди Беллы, скользящие между пальцами, словно вода родника. Они настраивали фокус венецианской подзорной трубы, вылавливая из марева дальние силуэты, и выводили размашистую подпись под разрядными грамотами на выдачу пороха, селитры и свинца.

Теперь они сжимали весло галеры, дерево которого казалось мёртвым и одновременно зловещим, требующим жертвы. Оно давило на ладони тупым безразличием. Веслу плевать, кто его толкает — есаул, князь или свинопас.

Я посмотрел вдоль длинного ряда банок. Сгорбленные спины в грязных лохмотьях. Лысые и лохматые головы. Блеск металла в полумраке. И квадраты света — вёсельные порты.

Там, снаружи, была узкая полоска пронзительно-синего неба и кусочек моря. Этот синий лоскут резал глаза своей чистотой. Там, за бортом, гулял ветер, кричали чайки, грело солнце. Это было окно в мир, который стал для нас недосягаемым, как другая планета.

Галера вдруг вздрогнула.

Под днищем прошёл вал, судно качнулось, скрипнули шпангоуты. Ощущение было жуткое — словно огромное, пузатое чудовище, проглотившее нас, вдруг решило перевернуться с боку на бок. Деревянное брюхо Левиафана оживало.

— Ясырь, — тихо, одними губами прошептал я.

Слово перекатывалось на языке, как сгусток желчи. Горькое, как полынь в той степи, где меня взяли. Солёное, как вода, что сейчас плескалась у борта в полуметре от моего колена. Оно липло к нёбу, не желая сходить, будто само цеплялось за меня, клеймя и закрепляя новое имя. Не человек. Вещь. Товар, который можно взвесить, оценить, обменять. Имеющий небольшую ценность только когда способен функционировать.

Но под грязной рубахой, у самого сердца, нагрелся костяной амулет. Твёрдый кусочек прошлой жизни. Он словно жёг кожу, будто пытаясь передать мне какие-то сигналы от Беллы. Единственное тёплое пятно во всём этом сыром, вонючем, лязгающем аду.

Пока он греет — я ещё Семён.

Серебряный медальон Елизаветы, кстати, сохранить не удалось. С момента прощания с Бугаем меня жизнь колошматила и так, и сяк — вот он где-то и потерялся, выпал из кармана штанов. Или же был украден татарами.

Мальчишка-барабанщик лениво поднял колотушку.

Бум!

— Раз! — выдохнул Данила рядом.

Я налёг на весло.

Глава 15

День в нашем новом «проветриваемом офисе» (без кулера, уж извините) начинался не с рассвета. И да, я всё ещё упрямо цеплялся за остатки чувства юмора и самообладания, как за последнюю щепку на воде, чтобы не «утонуть». Я, превозмогая ломящую боль в мышцах, сведённых судорогой, и тупое, давящее изнутри отчаяние, заставлял себя помнить: я не червь из банки для наживки, а человек — живой, думающий, способный выбирать хотя бы отношение к происходящему. Когда пальцы и сгибатели предплечья сводило так, что хотелось выть, а спину словно стягивали раскалённым обручем, я упрямо повторял это про себя, как заклинание. Ведь этому, кстати, учил и Виктор Франкл — что даже в аду у человека остаётся последнее право: выбирать, кем ему быть внутри.

В общем, день начинался не с рассвета. Солнце могло ещё даже не намекнуть на своё появление из-за горизонта, а тьма в трюме оставалась густой, хоть ножом режь. День начинался со звука.

Бум!

Глухой, утробный удар в барабан. Звук этот проникал не в уши — он бил сразу в солнечное сплетение, минуя мозг. Тело дёргалось само. Сознание ещё досматривало обрывки сна про мягкую перину или горячие пироги, а руки уже скрючивались в поисках рукояти весла. За неделю на воде мой организм выдрессировали качественнее, чем собаку Павлова в той, другой жизни. Там — лампочка и слюна, здесь — барабан и спазм мышц спины.

Бум!

— Хап! — короткий, лающий окрик надсмотрщика.

Мышечная память срабатывала безотказно. Ты просыпаешься уже в движении, уже в работе. Никаких «потягушек», никакого кофе и проверки новостной ленты. Твоя лента новостей — это тощая спина впереди сидящего, покрытая шрамами, синяками и язвами.

Утренний ритуал не отличался разнообразием. Вдоль центрального помоста топал один из подручных аги с ведром. Плеск — и в лицо прилетала порция ледяной, солёной забортной воды. Это не умывание. Это не забота о гигиене. Это способ привести биологический мотор в рабочее состояние, сбить остатки сна и смыть корку соли с ресниц, чтобы глаза хоть немного видели, куда грести. Я фыркал, тряс головой, чувствуя, как соль тут же начинает разъедать потрескавшиеся губы.

Следом шёл другой — с котлом.

Раздача была отработана до автоматизма. Черпак стукал о край подставленной миски. У кого была своя — хорошо, у кого нет — одна на двоих с соседом. Мне повезло — у меня была своя деревянная плошка с отбитым краем. У Данилы и «грозы мумий» — тоже свои,