Ясырь 1 - Ник Тарасов

Трапеза напоминала акробатический этюд. Руки нужны для весла, ноги скованы кандалами, общая цепь натянута струной вдоль банки. Лишний раз не дёрнешься, не повернёшься. Приходилось зажимать миску коленями, балансируя ею, как цирковой тюлень мячиком, и торопливо, обжигаясь, хлебать варево.

Внутри плескалась мутная, серая бурда. Разваренное в клейстер просо, какие-то волокна, напоминающие паклю, редкие куски прогорклого жира. Я старался не вглядываться. В полумраке трюма плавали тени, и если начать фантазировать, из чьих жил сварен этот «суп», желудок вернёт всё обратно. А блевать здесь — непозволительная расточительность. Калории — это жизнь. Я глотал, почти не жуя, чувствуя, как горячий ком падает в пустой живот.

Воды давали скупо. Разносчик с бочонком проходил ряд, и каждому полагалось несколько глотков. Не напиться. Только смочить пересохшую глотку, чтобы язык не прилип к нёбу и ты не сдох раньше времени. Обезвоживание держало в тонусе, не давало расслабиться, превращало мысли в вязкий кисель, где плавала одна идея: грести.

А потом начиналась работа.

Бум! Бум! Бум!

Первые два часа я ещё чувствовал себя человеком. Энергия от скудной еды поступала в кровь, мышцы, забитые вчерашним днём, разогревались, скрипели, но тянули. Рукоять весла в сыромятной коже, отполированная тысячами ладоней до состояния «блеска», ложилась в руку привычно. Я даже мог думать о чём-то отвлечённом. О том, как Бугай, Захар, Остап и все наши пытаются меня отыскать. О том, что Белла сейчас, возможно, смотрит на степь. О том, что Лиза сейчас, возможно, листает свою книжицу, где записаны имена влиятельных людей, их чины и кто кому кем приходится.

Но к третьему часу наступал персональный ад.

Плечи начинали наливаться свинцом. Каждая жилка горела, словно под кожу залили расплавленное олово. Поясница деревенела, превращаясь в чужой, негнущийся кусок дерева. Мозоли на ладонях, которые лопались, подсыхали и нарастали снова по кругу, начинали печь огнём. Каждый гребок становился маленькой войной с собственной анатомией.

— И-и-и… раз! — выдыхал Данила рядом.

Его хрип помогал держать темп.

Остановок не существовало. Галера шла ходом, ветер был встречный или штиль — паруса не помогали, и мы были единственной силой, толкающей эту махину сквозь воду. Разогнуться, встать, размять затёкшие ноги? Забудь. Ты — деталь механизма. Шестерёнка не выходит на перекур.

А ещё ведь приходилось в туалет ходить под себя… Вы находите «Человеческую многоножку» мерзкой? Это просто потому, что вам не доводилось бывать в круизном турне на средневековой турецкой галере. Всё, что могло течь, стекало вниз, под ноги, в палубную жижу, или впитывалось в доски. А что не могло течь, то есть, кал, энергично размазывалось под жепой.

Сначала меня выворачивало наизнанку от одной мысли об этом. И это не фигура речи. От сладковато-гнилостного, удушающего смрада, стоящего в трюме плотной стеной. Смрада гниющих тел, испражнений, тухлой воды и застарелого пота.

Но человек — тварь, ко всему привыкающая. На третий день нос отключился. Запах перестал существовать как раздражитель, став просто фоном, как скрип уключин или звон цепей.

Иногда вдоль ряда проходили с вёдрами и окатывали палубу водой. Грязь и нечистоты частью смывались в шпигаты, частью размазывались ровнее. Этого хватало, чтобы мы не захлебнулись в собственном дерьме, но назвать это уборкой язык не поворачивался.

Болезни здесь были не трагедией, а статистикой. Если сосед начинал кашлять кровью или покрывался язвами — на него просто переставали обращать внимание. Умрет — выкинут. Место опустеет до следующего порта. Там посадят нового.

Чтобы не сойти с ума от монотонности и боли, я придумал игру.

«Ещё пятьдесят», — говорил я себе, стискивая зубы.

Я представлял, что я в зале. На очень, очень плохой, затянувшейся круговой тренировке. Это не рабство. Это кроссфит, мать его. Хардкорный режим.

— Раз. Два. Три… — считал я про себя каждый рывок весла.

Досчитаю до пятидесяти — будет «отдых». А «отдыхом» я называл смену хвата на пару миллиметров или чуть другой наклон корпуса. Самообман, конечно, но мозгу нужно было хоть за что-то цепляться.

— … Сорок девять. Пятьдесят. Сет закончен. Следующий подход.

Я диссоциировал. Это не я, Семён, сижу здесь в цепях. Семён — внутри, в безопасности, в броне из цинизма и планов мести. А это тело — просто биоробот, выполняющий программу. Пусть болит. Пусть ноет. Главное — считать.

Сорок восемь… Сорок девять…

На правой ладони, прямо у основания безымянного пальца, уже час зрела проблема. Огромная, налитая мутной лимфой водяная мозоль. Я чувствовал, как кожа там натянулась до предела, каждое касание шершавого дерева отзывалось острой, жгучей болью. Но перехватить весло иначе было нельзя — хват должен быть жёстким.

Очередной гребок. Мы налегли на валёк втроём, синхронно откидываясь назад.

Весло сопротивлялось толще воды, натяжение достигло пика.

И тут пузырь лопнул.

Кожа разошлась влажным, мерзким звуком, который я скорее почувствовал, чем услышал. Горячая жидкость брызнула на рукоять, которая мгновенно стала склизкой, как намыленная.

Пальцы соскользнули.

Правая рука ушла вниз, потеряв опору. Тело по инерции, лишённое упора, мотнуло в сторону. Весло, освобождённое от моего усилия, дёрнулось, вильнуло лопастью в воде, зацепив волну не под тем углом.

Удар.

Рукоять с глухим стуком врезалась в спину впереди сидящего гребца. Тот охнул. Ритм сбился. Вся наша тройка рассыпалась, весло заклинило на долю секунды, создавая хаос в стройном ряду.

— Чёрт! — выдохнул Данила, пытаясь перехватить управление взбесившимся бревном.

Но было поздно.

Надсмотрщик даже не обернулся. Он не стал выяснять причины, не стал проверять, что случилось. Его уши уловили сбой ритма — грех, который здесь не прощался.

Свист воздуха над головой был коротким и злым.

Хрясь!

Тростина ужалила мою спину, точно ядовитая змея. Удар пришёлся наискось, от левого плеча к правой лопатке. Кожа вспоролась мгновенно, словно кто-то с треском разодрал ветхую рубаху. Ощущение было такое, будто к голой спине на миг прижали раскалённый железный прут.

Воздух застрял в горле. Глаза полезли из орбит от болевого шока. Я дёрнулся, выгибаясь дугой, и закусил губу с такой силой, что во рту стало солоно от крови.

Молчать.

Только не орать.

Крик здесь — это музыка для них. Крик — это признание своей ничтожности. И повод ударить ещё раз, чтобы «успокоить». Я проглотил вопль вместе с воздухом, чувствуя, как по спине поползла горячая, липкая струйка.

Помощник аги, тот самый, что стоял на помосте, лениво подошёл к нашему борту. Он посмотрел на меня сверху вниз, глаза его были пустыми, как у снулой рыбы. Увидел мою окровавленную ладонь, с которой капала сукровица пополам к кровью. Понял всё сразу.

Он не сказал