Ясырь 1 - Ник Тарасов

прохожу версту за верстой в полной пустоте. Ни мыслей, ни образов. Только тупой гул в ушах и пульсация крови. Образы Беллы, воспоминания об остроге, о лицах друзей вспыхивали редко, как далёкие зарницы, и тут же гасли, не в силах пробиться через пелену усталости. Я превращался в овощ. В покорное животное, бредущее на бойню.

— Нет! — прохрипел я однажды, когда нога подвернулась на камне.

— Чего ты? — еле слышно сипнул Данила.

— Думать надо… — выдохнул я. — Иначе сдохнем внутри раньше, чем снаружи.

Я заставил себя работать головой. Насильно. Через «не могу».

Начал считать. Шаги. Кусты полыни. Количество облаков. Когда цифры начали путаться, я перешел к визуализации.

Я строил в уме усадьбу. Вспоминал дом фон Визина до последнего кирпича. Сколько окон на фасаде? Какие наличники? Потом переносился в горницу Лизы. Где стоит сундук? Сколько стульев? Сколько книг на полках? Какого цвета изразцы?

Хмм… синие с белым…

Я чертил в воображении схемы укреплений Тихоновского. Просчитывал углы обстрела для фальконетов. Вспоминал формулу пороха, прокручивал в голове рецепт выделки кожи. Это были мои якоря. Они держали рассудок, не давая ему раствориться в степном мареве.

Данила был рядом. Тень, а не человек. Кожа да кости, губы — сплошная корка. Но он шёл.

И мы помогали друг другу, посильно. Когда один из нас падал — второй тянул за верёвку, помогая подняться; когда один кратковременно терял сознание — второй прикрывал его телом от плётки, пытаясь быстро привести в чувство.

Вечерами, когда колонна останавливалась, звучала одна и та же команда:

— Ясырь! Отур! — Садись!

— Ясырь! Сус! — Молчать!

Слово «ясырь» въелось в подкорку. Оно выбивало имена. Ты не личность. Ты — ничто.

Но на исходе следующей недели что-то изменилось.

Сначала я почувствовал это носом. Ветер, до этого сухой и пыльный, вдруг принёс новый запах. В нём была соль. Влага. И какая-то свежесть, от которой кружилась голова.

Охрана тоже оживилась. Татары стали говорливее, начали чистить сбрую, выбивать пыль из халатов. Они прихорашивались. Мы подходили к финишу.

В тот вечер привал был другим.

Вместо обычной жалкой пайки нам вывалили целые горы еды. Густая, жирная каша. И мясо. Настоящие куски варёной конины, от которых шёл одуряющий пар. Воды дали вдоволь, сколько влезало.

Я ел, обжигая пальцы и рот, глотал почти не жуя. Желудок сводило спазмом от такого изобилия, но я запихивал в себя еду с жадностью дикого зверя. Рядом давился кашей парень-подросток, Данила жевал мясо медленно, обстоятельно, словно совершал священный обряд.

Неподалёку у костра сидели двое старших конвоиров. Они пили кумыс и переговаривались. Мой запас тюркских слов был скуден — спасибо прошлой жизни в теле казака, что-то осело в памяти. Плюс, слова, которые я уже успел освоить в этом пленном переходе. Я напряг слух, вылавливая знакомые звукосочетания из потока гортанной речи.

— … гяур живучий… нога зажила… — донеслось до меня.

— … базар близко… кормить надо… мёртвый — убыток… тощий — полцены…

Смысл услышанного подтвердил мою интуицию.

Нас откармливали. Как скот перед продажей. Товар должен иметь товарный вид. Тощие рабы стоят копейки, а если у пленника блестят глаза и есть жирок на ребрах, за него дадут хорошую цену перекупщики.

Чистый бизнес. И ничего личного.

Но это не точно.

Меня передёрнуло. Не от ночного холода, а от омерзения. Я ел это мясо, чтобы набраться сил, но понимание того, зачем мне его дают, отравляло каждый кусок. Я набивал брюхо, повышая свою капитализацию на невольничьем рынке.

Ночью мы лежали, прижавшись друг к другу спинами.

— Чуешь, есаул? — прошептал Данила. Голос его был тихим, ровным, лишённым всяких эмоций. — Так приятно морем тянет. Солью.

— Чую, — отозвался я, глядя в чёрное небо.

— Завтра, может, послезавтра уже точно будем знать… — продолжил он. — Либо к берегу, а там на отправку морем в Кафу. Ну либо погонят дальше — на базар в Гёзлев.

В его голосе не было страха. И надежды не было. Только усталое смирение человека, который принял свой жребий. Для него это был логичный финал.

А я сжал кулаки так, что ногти впились в ладони.

Хрен вам. Для меня это не точка. Это просто новый уровень в игре, где сложность выкрутили на максимум.

— Это ещё не конец, Данила, — прошептал я зло. — Это просто пересадка или поворот. Мы ещё повоюем.

Казак ничего не ответил, только вздохнул во сне. А ветер с моря усиливался, неся с собой запах свободы, которая теперь была от нас так мучительно близко и так бесконечно далеко.

* * *

Море всегда появляется внезапно, даже если ты знаешь, что оно где-то рядом. Мы ползли на этот последний, проклятый богом и людьми пологий холм битый час, глотая пыль и собственные проклятия. Ноги, стёртые в кровь, отказывались повиноваться, каждый шаг отдавался в раненой голени тупой, тягучей пульсацией. Но когда мы перевалили через гребень…

Земля просто кончилась.

Внизу, простираясь от края до края, сверкала синяя, невозможная бесконечность. Солнце, висящее в зените, дробилось в миллионах волн, слепило глаза, привыкшие к серой степной гамме.

В другой жизни, в другом времени, я бы сейчас замер, разинув рот от восторга. Вспомнил бы тех отчаянных парней из «Достучаться до небес», подумал бы о вечности, о солёном бризе и криках чаек. Романтика, мать её. Турагентство «Райский уголок». Но здесь и сейчас эта синева вызывала тошноту.

Это была не красота. Это была «ковровая дорожка» в ад.

Степь, какой бы жестокой она ни была, давала хоть призрачный шанс. В степи можно спрятаться в балке, уйти в камыши, затеряться. Здесь же раскинулась гигантская водяная решётка без прутьев. Последняя черта. За этой сверкающей гладью кончалась наша земля и начиналось то, откуда не возвращаются. Билет в один конец, и кондуктор уже прокомпостировал наши души.

Мой взгляд скользнул ближе к берегу.

Там, покачиваясь на мелкой ряби, стояли они. Несколько штук. Длинные, хищные, приземистые, словно морские многоножки, замершие перед броском. Косые паруса были свёрнуты на мачтах, напоминая сложенные крылья летучих мышей.

Османские галеры. Рабочие лошади Чёрного моря. Гробы для живых.

Вдоль низких бортов темнели ряды вёсельных портов, похожие на пустые глазницы. Я смотрел на них и чувствовал, как внутри всё леденеет. Вот он, мой новый рабочий офис, мать его.

На берегу царил муравейник. Десятки, сотни людей — конные, пешие, в халатах, в доспехах, в лохмотьях. Пёстрые шатры, дымы костров, поднимающиеся столбами в безветренное небо. И над всем этим висел шум — многоголосый гул, в котором смешались окрики надсмотрщиков, ржание коней и