Ясырь 1 - Ник Тарасов

ныли, напоминая о том, как меня волокли по камням и вязали арканами, как лупили плетью Я стиснул зубы так, что в челюсти хрустнуло, и рывком, перекатившись через бедро здоровой ноги, принял сидячее положение. Голова закружилась, перед глазами поплыли цветные круги, но я удержался.

Осмотрелся.

Верёвки от всех нас тянулись к вбитым в землю кольям. Словно собак на цепь посадили.

И мы были именно там, где я и предполагал. В загоне. Жиденькая на вид ограда из кривых жердей, усиленная натянутыми между ними… эмм… арканами вроде. Конструкция хлипкая, любой здоровый мужик плечом вынесет, но психологически давящая. Да и не убежишь далеко. За хрупким периметром во тьме маячили силуэты. Конные. Они сидели в сёдлах неподвижно, как изваяния, и только редкое фырканье лошадей выдавало в них живых существ. Караул бдил.

Рядом завозилась бесформенная куча тряпья. От неё отделилась лохматая голова. Мужик средних лет, повернувшись ко мне, приподнялся на локте. В скудном свете звёзд его лицо казалось маской из синяков и запёкшейся крови, борода слиплась бурыми сосульками. Он смотрел на меня из-под опухших, налитых чернотой век с какой-то странной смесью жалости и настороженности.

— Братец… — кое-как выдавил я из пересохшего горла; язык казался шершавым наждаком. — Где мы? Что случилось?

Реакция соседа была мгновенной. Он дёрнулся, словно его ударили, и приложил грязный палец к разбитым в мясо губам.

— Тише ты, дурень! — шикнул он едва слышно. — Жить надоело? За разговоры плети дают. Сразу, без разбору. А могут и того хуже — калёным железом приласкать. Татары шума не любят.

Мы замерли, глядя друг на друга. Огрызки человеческих судеб, выброшенных на обочину истории. Говорили мы теперь одними губами, как заговорщики в подземелье, внимательно прислушиваясь к скрипу сёдел за оградой.

— Кто такие? — одними губами спросил я.

— Полоняники мы. С хуторов, что под Ельцом. Кого в поле взяли, кого с дозора, кого с хаты выволокли, — так же тихо ответил мужик, опасливо косясь на ближайшего всадника. — Тебя-то где сцапали? Видать, крепко мяли, раз одежа такая… справная была.

Одежда. Я глянул на свой зипун. Лохмотья.

С другой стороны от вбитого кола послышалось шуршание. Сухой, жилистый старик, похожий на мумифицированного святого, медленно повернул голову в нашу сторону. Глаза у него в темноте блестели лихорадочно, но разумно.

— Ясырь ты теперь, казак, — проскрипел он голосом, похожим на звук трения камня о камень. — Как и мы все. Товар живой.

Слово ударило под дых сильнее, чем копыто коня.

Ясырь…

Глава 12

Я слышал это слово днём, когда болтался, привязанный к седлу татарина. Тогда оно было просто звуком, частью враждебного фона. Теперь оно обрело вес, запах и форму. Я — не человек. Я — единица учёта. Потенциальная прибыль. Меня можно продать, обменять на оружие, загнать на галеры или просто прирезать, если я стану обузой.

Внутри поднялась горячая, мутная волна. Смесь бессильной ярости, отчаяния и того липкого ужаса, который накрывает, когда понимаешь окончательность катастрофы.

Какого чёрта⁈

Я — Семён! Я — есаул Тихоновского острога! Я на короткой ноге с князем Голицыным, я решал вопросы и жал руку боярину Шереметеву! Я торговался с лучшими купцами Москвы, я спал с Елизаветой Строгановой, одной из самых влиятельных женщин столицы! Я командовал десятками вооружённых людей в разных битвах, чёрт побери! Я громил турецкие обозы!

А теперь я сижу в грязи, связанный, как баран перед закланием, и боюсь пикнуть, чтобы не получить плетью по хребту.

Хотелось заорать. Встать, рвануть веревки, броситься на ограду, пусть пристрелят, пусть зарубят — только не это унизительное ожидание своей участи в скотском загоне. Кровь стучала в висках набатом.

Стоп.

Замереть.

Паника — это смерть. Эмоции сейчас — роскошь, которую я не могу себе позволить. Если я поддамся истерике, меня просто забьют до смерти палками и нагайками, как бешеную собаку, чтобы не портил товарный вид остальным.

Я закрыл глаза и сделал вдох. Медленный. Глубокий. Сквозь боль в рёбрах.

Один…

Я вспомнил тренировки по айкидо в той, другой жизни. Зал, татами, наставления сенсея. Контроль дыхания.

Два…

Воздух наполнил лёгкие, вытесняя панический туман.

Три…

Сердце замедлило бешеный ритм.

Четыре…

Я открыл глаза. Мир не изменился. Та же грязь, те же стоны, те же мрачные силуэты охраны. Но изменился я. Ярость ушла вглубь, свернулась там холодной пружиной. Голова прояснилась.

Я жив. У меня есть руки, пусть и связанные. У меня есть голова, которая всё ещё способна варить, а не только принимать удары плетью. Я вижу, я слышу, я анализирую.

Пока я способен думать, я не скот. Я — диверсант в тылу врага. Временно ограниченный в возможностях, но крайне опасный.

— Ясырь, говоришь, дед? — прошептал я, и губы мои тронула злая усмешка. — Ну, посмотрим ещё, кто кого продаст.

Старик глянул на меня удивлённо, но промолчал. А я начал изучать периметр, отмечая смены караула и пытаясь найти слабые места в вязке узлов.

* * *

— Данилой меня зовут, — шепот мужика рядом со мной был едва слышен, словно шорох сухой листвы по камню. — В дозоре мы были вчетвером.

Он говорил скупо, с трудом ворочая распухшим языком, глотая окончания слов. Видно было, что каждое движение челюстью даётся ему с трудом — видимо, приложили чем-то увесистым по скуле, когда вязали. Но я слушал внимательно, ловя каждый звук. Информация — это единственное оружие, которое у меня осталось.

— Сглупили мы, брат, — выдохнул Данила. — Ох, как сглупили… Жара стояла, кони притомились. Решили к воде спуститься, напоить животину. А они, ироды, там в камышах сидели. Ждали.

Он замолчал, сглотнув вязкую слюну. В его голосе не было ни жалобы, ни злости, только какая-то опустошённая, сухая констатация факта. Так говорят о сгоревшей хате, когда угли уже остыли и плакать поздно.

— Сеньку с Мыколой сразу положили, — продолжил он после паузы. — Из луков, в упор. Они и за сабли взяться не успели. А Пахом… Пахом старшим был. Как увидел, что дело дрянь, крикнул мне: «Уходи!», а сам коня намёт пустил, хотел прорваться.

Я представил эту картину. Жаркий полдень, щебетание птиц, плеск воды — и вдруг свист стрел, рвущий тишину.

— Не ушёл? — спросил я, хотя ответ был очевиден.

— Куда там, — Данила криво усмехнулся, и на губе у него лопнула корка, выступила темная бусина крови. — Стрела его догнала. В спину, под лопатку. Он еще полз шагов двадцать, землю грёб… А потом лёг и не встал. А меня… меня живьем взяли. Петлёй за шею сдёрнули, окаянные.