Ясырь 1 - Ник Тарасов

Михей стоял справа от меня, пытаясь перезаряжать свою пищаль с той крестьянской основательностью, с какой обычно вбивают клинья в колун. Я хотел крикнуть ему, чтобы пригнулся, но воздух в легких сгорел без остатка.

Свист. Сухой, резкий, как удар хлыста.

Михей дернулся. Стрела вошла ему в шею сбоку, прямо над ключицей, пробив мягкие ткани и, видимо, задев артерию. Он не вскрикнул. Просто глаза его удивленно расширились, пищаль выскользнула из ослабевших пальцев и звякнула о камни. Сразу же он повалился на бок молча, захлебываясь темной, пузырящейся кровью, которая толчками выплескивалась из раны.

Следом рухнул наш правый фланг.

Молодой боец Гришка возился с шомполом, надеясь ещё выстрелить из пищали. Он замешкался всего на долю секунды, но в ближнем бою время измеряется ударами сердца, и это сердце стало для него последним. Рослый степняк перемахнул через валун и с размаху опустил саблю на шапку парня.

Хруст. Противный, влажный звук ломающейся кости, перекрывший даже звон стали. Татарский клинок рассёк шапку и череп, Гришка рухнул сразу. Я увидел это краем глаза, отбиваясь от наседающего на меня противника, и почувствовал, как внутри что-то оборвалось. Словно лопнула струна, державшая эту безнадежную оборону.

Нас оставалось трое. Потом двое.

Третий мой боец, Пётр, прикрывавший спину, вдруг согнулся. Две стрелы торчали из него оперением наружу — одна в груди, другая чуть ниже, в животе. Он еще пытался устоять, цепляясь свободной рукой за воздух, другой сжимая саблю, но ноги отказали. Он медленно, почти аккуратно осел на землю, прислонившись спиной к шершавому боку валуна. Голова его свесилась на грудь, и он затих, будто просто решил присесть перекурить посреди этой бойни.

Последний… Четвертый, Андрей, дрался как чёрт. Он вертелся волчком, рубил направо и налево, не подпуская к себе врагов, но их было слишком много. Двое татар, улучив момент, прыгнули на него с разных сторон, сбили с ног, стащили с камня. Его шапка слетела. Сверкнул нож.

Крик Андрея, полный животного ужаса и ярости, оборвался бульканьем, когда лезвие прошлось по горлу.

Но на этом всё не кончилось. Один из степняков, оскалившись, снова замахнулся саблей и коротким рубящим ударом отсёк голову. Он тут же нагнулся, схватил голову за волосы и вскинул её высоко над собой. Глаза его горели безумным пламенем, из его груди вырвался хриплый, торжествующий рык — дикий, хищный, звериный.

«Варвары сраные», — подумал я, понимая, что остался один против таких вот дикарей.

Вокруг валялись тела — мои парни вперемешку с порубленными степняками. Воздух в ложбине сгустился, став вязким от запаха свежей крови, сгоревшего пороха и кислого конского пота. Было жарко, но меня бил озноб.

Я стоял в центре каменистого пятачка. Сабля в правой руке, нож в левой. Рукав изодран, по плечу текла кровь, но я этого почти не замечал.

Кольцо всадников и пеших вражин сжалось.

Они больше не атаковали лавой. Они кружили, неторопливо, смакуя момент, как стая волков, загнавшая лося. Я видел их лица — детально, чётко, словно через стекло с большим увеличением. Скуластые, темные от степного ветра и жёсткого солнца рожи. Узкие глаза блестели азартом и предвкушением. Они не спешили добивать. Я был для них как беспомощная добыча, игрушка.

Один из них что-то гортанно крикнул.

Стрела ударила меня в правую голень. Кость уцелела, но боль прошила ногу от пятки до паха раскалённым прутом. Я зарычал, колено подогнулось, но я устоял, перенеся вес на левую ногу.

Следом плеть хлёстко впилась в левое бедро.

Они били по ногам. Намеренно. И злорадно смеялись. Им не нужен был труп, им нужно было тело, которое не сможет бежать.

— Гниды! — выдохнул я, сплевывая кровь на камни. — Ну, идите сюда! Кто первый⁈

В воздухе свистнуло.

Аркан.

Тонкая волосяная петля летела мне на плечи. Рефлексы, вбитые тренировками с Бугаем и десятками стычек, сработали быстрее мысли. Я взмахнул саблей, перерубая верёвку на лету. Обрубок бессильно упал в пыль.

Второй аркан я сбросил резким движением плеча, уклонившись в сторону.

Но их было слишком много на меня одного. Да и я — не Джон Уик. Они работали слаженно, как загонщики. Третья петля захлестнула шею. Рывок был таким, что у меня хрустнула шея. Дыхание перекрыло. Меня рванули назад, травмированные ноги не удержали, и я повалился на спину, хрипя и скребя пальцами по каменистому дну оврага.

Сабля вылетела из руки, звякнув о камень.

Я вцепился левой рукой, в которой еще был зажат нож, в веревку на шее, пытаясь ослабить удавку. В глазах темнело, красные круги плыли перед взором.

Четвертый аркан поймал мое правое запястье. Всадник дал шпоры коню, и мою руку дернуло так, что плечо едва не вылетело из сустава. Я завыл от боли, но продолжал полосовать ножом воздух, пытаясь дотянуться до веревки. Лезвие перепилило волосяной жгут — рука освободилась.

Но это был конец.

Пятый, шестой… Веревки опутывали меня, как паутина муху. Петля захлестнула обе ноги, еще одна впилась в левое предплечье. Меня растянули, как лягушку на лабораторном столе. Кони пятились, натягивая арканы.

Меня потащило по камням. Острые выступы драли спину, одежду, кожу. Мир превратился в калейдоскоп боли, пыли и неба.

Я еще пытался сопротивляться — дергался, рычал, извивался ужом, пытаясь дотянуться зубами хоть до чего-нибудь, но силы были неравны. Веревки впились в мясо, обездвиживая надёжнее любых кандалов.

Через минуту всё кончилось. Я лежал на спине, распятый арканами, глядя в равнодушное, безоблачное небо. Оно было таким чистым, таким спокойным, что это казалось издевательством.

Надо мной нависла тень.

В поле зрения появилось лицо. Бородатое, широкое, обрамленное кожаным шлемом с проржавевшей бармицей. В ухе татарина покачивалась золотая серьга. Он смотрел на меня сверху вниз без злобы, без ненависти. Так смотрят на удачный товар. Он цокнул языком, разглядывая меня, как барышник рассматривает зубы жеребца на ярмарке.

— Яхши, — буркнул он.

Его рука поднялась. Я увидел короткую плеть с толстой, окованной металлом рукоятью.

Удар пришелся точно в висок.

Не было боли. Просто мир мгновенно взорвался снопом ослепительно-белых искр, а потом схлопнулся в чёрную точку. Звуки исчезли.

Последним, что я почувствовал, прежде чем провалиться в небытие, был костяной амулет под рубахой. Он словно давил на грудь, теплый, почти горячий.

Белла…

Темнота накрыла меня мягким, плотным одеялом.

* * *

Сознание возвращалось урывками, накатывало мутными, душными волнами, словно кто-то крутил ручку настройки на старом, еще советском радиоприемнике. Шипение, треск