Ясырь 1 - Ник Тарасов

Плеск.

Ведро холодной, предельно солёной морской воды обрушилось мне на спину и на правую руку.

Если удар тростиной был раскалённым железом, то это был взрыв. Соль, попавшая на открытое мясо рассечённой спины и содранной ладони, выжгла нервные окончания. В глазах вспыхнуло белое, ослепительное сияние. Мир исчез, схлопнулся в одну точку невыносимой, звенящей муки. Меня затрясло крупной дрожью, зубы лязгнули.

— Заживёт, ясырь, — равнодушно бросил надсмотрщик, отворачиваясь и поправляя кушак. — Греби!

И в этом коротком «греби» было всё. Мой диагноз, моё лечение и смысл моего существования. Я не должен быть здоровым. Я должен быть функциональным.

Я вцепился в склизкую от крови и воды рукоять. Боль в руке и спине не давала мне думать ни о чём другом.

— И-и-и… раз! — прохрипел я.

Бум!

* * *

Семь дней.

Семь оборотов солнца, каждое из которых выжигало из нас остатки человеческого, превращая в тягловую скотину. Я вел свой счёт, делал зарубки в памяти, потому что больше делать их было негде.

Итог первой недели оказался, на удивление, в мою пользу.

Всего один удар.

Один-единственный раз трость надсмотрщика прошлась по моей спине — тот самый, когда рука соскользнула с мокрой рукояти. Иногда нас били и плетью, кстати; по-разному.

Для местного ада это был результат, достойный олимпийского чемпиона по выживанию. Статистика — вещь упрямая, и она говорила, что я чертовски везучий сукин сын. Или просто обучаемый.

Я скосил глаза на гребца на соседней банке. Деревенский мужик, здоровый как бык, но тугой на ухо и неповоротливый умом, получал свое «угощение» по три, а то и по четыре раза на дню. Он просто не слышал ритма. Не чувствовал той секунды, когда галера проваливается между волнами и весло нужно рвать на себя. Он сбивался, путался, тормозил весь ряд, и надсмотрщик лечил его педагогическую запущенность куском выдубленной кожи.

А двумя рядами впереди сидел щуплый паренек. Я видел только его спину. Точнее то, что от нее осталось. Она напоминала карту речной дельты в половодье — сплошное месиво из рубцов, свежих ссадин и гноящихся язв. Он уже не стонал, когда его били. Просто вздрагивал всем телом, как лягушка под током, и продолжал тянуть свое бревно.

Я же вычислил паттерны. Я стал частью этого деревянно-мясо-калового механизма. Вынужденно встроился в грёбаную систему. Институционализировался.

Иногда, в среднем трижды за световой день, этот бесконечный марафон прерывался.

— Дур! — разносилось над палубой.

Стоп.

Галеры сходились бортами. Борта терлись друг о друга, скрипели кранцы, командиры перекрикивались, обсуждая курс. В эти моменты весла поднимались «на укол», сушились, фиксировались в уключинах.

Наступало благословенное время.

Минуты, когда позвоночник мог вспомнить, что он не дубовая мачта, а гибкая конструкция. Я откидывался спиной к шершавому, нагретому солнцем борту, вытягивал ноги, насколько позволяла цепь, и закрывал глаза.

В этот момент я отключал нос. Запах нечистот и гниющих тел исчезал. Оставался только слух.

Плеск воды. Шуршание волны о деревянную обшивку. Крик чайки где-то в вышине. Звуки свободы. Звуки мира, который всё ещё существовал там, за пределами этой плавучей тюрьмы. Это было единственное красивое, чистое и бесплатное, что у меня осталось. Я пил эти воодушевляющие звуки, как воду, пытаясь смыть ими грязь из души.

В один из таких перерывов, прижавшись лицом к квадрату весельного порта, я увидел шлюпку.

Она плясала на волнах между нашей галерой и флагманом. В ней сидели командиры в богатых халатах. Ветер трепал полы их одежды, срывал слова с губ. Один из них, более статный, видимо, реис-бей (командир нашей группы галер), развернул на коленях свиток. Пергамент хлопал на ветру.

Он тыкал унизанным перстнями пальцем куда-то в сторону невидимого берега, потом указывал на небо, на горизонт, затянутый легкой дымкой. Они спорили. Горячо, нервно, размахивая руками.

Я напряг слух, превратившись в один большой локатор. Шум волн мешал, ветер уносил фразы, но мой «турецкий словарь», собранный по крупицам за время пребывания в XVII веке в целом и в плену в частности, выдал несколько совпадений.

«…Кафа…»

Это я знал. Феодосия. Рынок рабов. Конечная станция нашего маршрута. Значит, мы близко.

«…Рюзгар…»

Ветер.

«…Техлике…»

Опасность.

Пазл сложился мгновенно. Они не просто плывут. Они торопятся. Они боятся шторма, который, судя по всему, собирается где-то за горизонтом, и хотят успеть зайти в порт до того, как море взбесится. Галера в шторм — это гроб. Низкий борт, плоское дно. Ее просто перевернет или переломит на волне.

Если начнется болтанка, нас, прикованных к банкам, никто спасать не будет. Мы пойдем на дно вместе с кораблем, как балласт.

* * *

Вечер приносил не облегчение, а смену пытки. Пытка работой сменялась пыткой отдыхом на жестких досках. И ужином.

Нам швыряли ту же просяную кашу, больше похожую на клейстер. Но по вечерам, видимо, чтобы поднять калорийность перед сном, надсмотрщики, проходя вдоль рядов, кидали в миски ещё и горсть мелкой сушеной рыбы.

Ох уж эта рыба…

Сморщенная, как лицо наутро после похмелья.

Чрезмерно солёная, как борщ девушки, которая в тебя влюбилась.

И твёрдая, как подошва сапога.

Сосед справа брезгливо выковыривал ее, откладывая головы и плавники. Дурак.

Я ел все.

Я перемалывал зубами сухие рыбьи головы, хрустел позвоночниками, глотал чешую и плавники. Да, это было мерзко. Да, острые кости царапали глотку. Но я заставлял себя жевать эту дрянь, представляя, что это не отбросы, а чистый протеин в капсулах. У меня, мягко говоря, не было в достаточном количестве ни аминокислот, ни витаминов, ни минералов. У меня была только эта сушеная плоть. Тело, лишенное привычной нагрузки и питания, начинало пожирать само себя. Оно сжигало мышцы с пугающей скоростью. Если я буду привередничать, через две недели от моих плеч, которые я с таким трудом качал железом и работой саблей, останутся только ключицы, обтянутые пергаментом.

И, конечно, я не забывал про вероятность цинги, куриной слепоты, плохо заживающей кожи, анемии… Авитаминоз — это медленная, упрямая смерть: он не валит с ног сразу, он методично разбирает тебя по частям — сначала слабость и головокружение, потом кровоточащие дёсны и ссадины, которые не затягиваются, потом ухудшение зрения в сумерках и ватные ноги, а дальше ты просто перестаёшь быть собой, превращаясь в живой мешок с костями, который ещё дышит, но уже не живёт.

Поэтому, я жадно проглатывал очередной кусок, чувствуя, как соль дерет горло; и размышлял…

Глава 16

Я размышлял о причудах судьбы.

Карьера…