Ясырь 1 - Ник Тарасов

А вот дерьма с мочой — хоть отбавляй: куда ни ступи, везде оно, день и ночь, похлеще, чем у Энди в его сточной трубе.

Первая ночь прошла в аду. Рука затекла так, что я перестал её чувствовать. Спина, и так истерзанная греблей, ныла немилосердно. Я тёр, пока глаза не начали слипаться, пока пальцы не свело судорогой.

Под утро, когда серый свет начал просачиваться в порты, я ощупал кольцо.

Ничего. Даже царапины не чувствуется. Только ржавчину немного стёр.

Разочарование накатило душной волной. Может, они правы? Может, я и правда рехнулся, возомнив себя графом Монте-Кристо? Это кованое железо, Семён. Оно держало людей столетиями.

«Ещё сотню движений, — приказал я себе беспощадно. — Просто ещё сотню. Не ной».

Вторая ночь была такой же. Я тёр с упорством маньяка, стирая кожу на пальцах. Тимоха, проснувшись по нужде, посмотрел на мои манипуляции, вздохнул и отвернулся к переборке. В его спине читалось: «Упрямый баран. Спал бы лучше, набирался сил».

На третью ночь я едва не сдался. Прогресс не нащупывался. Металл казался монолитом, несокрушимым и вечным. Я чувствовал себя мухой, которая бьётся в стекло. Но останавливаться было нельзя. Есть понятная цель, где ставка — жизнь.

Я тёр, стиснув зубы, представляя, что стираю не металл, а глотки тех, кто нас сюда загнал.

На рассвете четвёртого дня, когда барабанщик на палубе только-только почесал ухо, готовясь ударить в свой проклятый инструмент, я привычно потянулся проверить результат.

Провёл ногтем по кольцу.

И ноготь зацепился…

* * *

Меня словно током ударило. Сон как рукой сняло. Я провёл ещё раз. Медленно. Вдумчиво.

Там была борозда. Крохотная. Едва ощутимая. Мелкая, как волосок. Но это была она. Ямка. Углубление в теле металла. Я протёр «пропил» — звено действительно вгрызлось в моё кольцо.

Работает.

Твою мать, это работает!

Сердце заколотилось о рёбра, как пойманная птица. Я толкнул Данилу.

— Просыпайся, — шепнул я. Голос дрожал.

Казак разлепил веки, мутно глядя на меня.

— Опять ты? Чего тебе?

— Руку дай.

Он нехотя протянул ладонь. Я взял его палец, шершавый, мозолистый, и приложил к кольцу.

— Чуешь? Медленно пройдись, ногтём поскреби.

Данила поводил пальцем. Сначала бездумно, потом замер. Нахмурился. Провёл ещё раз, нажимая ногтём. В потёмках его лицо изменилось. Сонная одурь слетела, глаза распахнулись. Он резко повернул голову ко мне. В его взгляде вспыхнуло что-то такое… жадное. Голодное.

— Семён… — выдохнул он. — Дьявол тебя раздери… Есть.

— Я же говорил, — меня распирало от торжества, хоть я и старался держать лицо кирпичом. — Губка, а не железо.

Данила ещё раз погладил зазубрину, словно это была женская грудь, а не кусок грязного металла.

— Объясни, — потребовал он коротко. — Как делать-то?

Следующей ночью галера спала, а наша банка работала.

Данила устроился удобно для процесса, кряхтя, поплевал на железо и принялся за дело. У него получалось даже лучше — сказывалась крестьянская привычка к монотонному труду. Вскоре к нам присоединился и Тимоха.

Шширк… шширк…

А затем с задней лавки потянулся Лукьян. И трое наших соседей спереди тоже принялись за свои кольца: Карп, Гришка и грек. Двое соседей Лукьяна по банке были из числа «стариков»: они знали о нашей затее, но были очень запуганы и их воля к жизни за время рабства была окончательно сломлена. Поэтому они не стали участвовать в нашем «проекте».

Процесс пошёл. Теперь мы не просто отбывали номер. У нас была цель. Каждую ночь канавки становились глубже на волосок. Мы грызли это железо коллективным зубом, подбадривая друг друга, смазывая металл слюной и ненавистью. Мы строили свой тоннель, миллиметр за миллиметром. И с каждым «шширком» слово «Кафа» пугало уже чуть меньше.

* * *

Сквозь квадратный проём в борту я видел, как медленно меняется цвет воды. С иссиня-чёрной, бездонной бездны открытого моря она становилась бирюзовой, местами мутной от песка. Мы шли каботажем. Турки жались к берегу, словно нашкодившие коты к тёплой печке, боясь получить пинка от разгулявшейся стихии.

Иногда в мареве горячего воздуха проступала тёмная, неровная полоса. Земля.

Это зрелище действовало на меня странно. Вроде бы радость — вот она, твердь, до которой рукой подать, если смотреть, например, через мою подзорную трубу (которая, увы, осталась у какого-нибудь бородатого мародёра). Но с другой стороны, эта близость была изощрённой пыткой. Земля была рядом, но между мной и спасительным пляжем лежали метры солёной воды, крепкий дубовый борт и, самое главное, проклятая цепь, приковывающая меня к банке надёжнее, чем ипотека к нелюбимой работе.

Я смотрел на эту полоску суши, щурясь от солнца и соли, и злился. Злился на себя, на турков, на судьбу-злодейку. Но злость эта была холодной, расчетливой. Там, на берегу, есть жизнь. Там не воняет мочой и калом. Там можно ходить в полный рост. И пока я вижу этот берег, пока галера не ушла в открытое море, у меня есть шанс. Призрачный, как туман над утренней рекой, но шанс.

Во время передышки я заметил, как двое матросов неподалёку драили палубу. Мерное шкрябанье и плеск воды смешивались с глухой турецкой речью. Вдруг Лукьян ткнул меня в бок.

— Семён, — прошептал он. — Слушай. Мне кажется, я малость понимаю речь тех двоих.

Я покосился на него.

— С каких это пор?

— Да нахватался турецкого в прошлой жизни… — буркнул он. — Не всё, но смысл ловлю, когда слова говорят разборчиво и медленно. А на галере это не часто бывает.

Он на секунду прислушался, потом заговорил тише, почти беззвучно, пересказывая:

— Стало быть, жалуются: море нынче злое. Как баба: то приголубит, то ударит…

Он сделал паузу, оглянувшись по сторонам.

— Про Кафу что-то сказывают, не разобрал. Боятся, что ветер переменится. Если с севера задует — худо будет. Волна поднимется.

Я сжал зубы.

— А дальше?

— Говорят, галера наша дрянная… борт низкий. Потому и жмутся к берегу. Реис, мол, не дурак — знает, что в открытом море им не сдобровать.

Лукьян затих, снова вслушиваясь, затем добавил:

— Если качнёт сильнее — воды наберёт. И всё. Погибель. Подумал, тебе это может быть как-то полезно для нашего дела.

Я прислонился к борту, переваривая услышанное. Информация была ценнее золота. Значит, галера — хрупкая. Она боится шторма так же, как мы боимся плети. Любая серьезная волна для неё — смертный приговор. Галера просто черпнёт воды через вёсельные порты, и мы все дружно пойдем на дно, прикованные к своим местам. Уютная перспектива.

С другой стороны, этот страх играл нам на руку. Пока