Ясырь 1 - Ник Тарасов

Два караульных непосредственно в трюме. Всегда двое. Это правило. Вечером, сразу после заката, они бодры, ходят вдоль прохода, светят фонарём (то есть, масляной лампой) в лица, проверяют, не сдох ли кто. Но ближе к полуночи, по ощущениям, их энтузиазм угасает. Они садятся на входе или на выходе (чаще — на выходе, с кормовой стороны), ставят фонарь на то, что рядом — бочонок с гвоздями или ящик с мелкими запасными частями — и начинают клевать носом.

Воняет тут знатно, духота такая, что и здорового сморит, а они перед вахтой наверняка плотно жрут. Физиология работает на нас.

Примерно часа через два после начала этой «сидячей вахты», один из них, как правило, встаёт — отлить, либо попить. Бочка с водой для охраны стоит в носовой части трюма, у самого трапа. Он бредёт туда, шаркая сапогами по доскам.

Второй остаётся на корме, один, полудрёме. Затем меняются ролями, второй возвращается и снова вдвоём дремлют.

Вне трюма с гребцами ситуация была схожей.

Смена караула на палубе происходит на закате. Свежая четвёрка левендов заступает на пост с важным видом. Двое топчутся в носовой части, двое — на корме, у фальшбортов. Первый час они честно изображают бдительность, курсируют вдоль бортов, поглядывая на воду. Но море усыпляет. Мерный плеск волн, покачивание — лучшая колыбельная. После полуночи они расслабляются. Сбиваются в кучки, садятся на бухты канатов. Начинают тихо переговариваться, а то и достают трубки-чибуки, пуская ароматный дым в звёздное небо, хотя на деревянном судне с этим должно быть строго. Но кто им указ ночью?

Ага, наш главный цербер, начальник охраны и правая рука реиса, каждый вечер уходит в свою каюту на корме, тесную каморку рядом с каютой реиса, и запирается там до утра. Его заместитель, рядом, там же, после отбоя тоже предпочитает не высовываться без нужды. Выходит, только если услышит явный шум или крик, чего у нас практически не происходило.

Вся командная вертикаль галеры ночью превращается в вялое, сонное болото. Они уверены в своей безопасности. Кто на них нападёт в прибрежных водах? А рабы в трюме надёжно прикованы. Эта уверенность — их главная слабость.

Я осторожно толкнул локтем Данилу. Тот не спал, я чувствовал, как напряжены его мышцы.

— Спишь? — шепнул я едва слышно.

— Нет, — так же тихо отозвался он. — Думы думаю.

— Слушай сюда. Я всё посчитал. У них порядок — как часы, ни на минуту не сбиваются. Каждую ночь одно и то же.

Я быстро, сжато обрисовал ему расклад по караульным. Про разрыв во времени, про сонливость, про отсутствие командиров.

— Они расслаблены, Данила. Они не ждут. Друг друга на разных постах не окликают, общаются только между собой на постах, но чаще — спят вполглаза. Если мы всё сделаем тихо, у нас будет фора. До пересменка, пока они сообразят, что к чему. Главное — сделать всё как можно ближе к началу смены. Вырубить, скрутить шеи трюмным и носовым — итого всего четыре левенда. С передней части и будем бесшумно спускаться в воду, чтобы подальше от всех турков на корме, начиная со старших. В случае скорого обнаружения разворачивать такую махину в темноте, искать в воде несколько голов — дураков нет. Им проще списать нас как наказанных утопленников, а про своих четверых сказать, что они внезапно слегли с поносом и померли, чем поднимать тревогу и получать нагоняй от старшего реиса за потерю бойцов и товара.

Данила помолчал, переваривая.

— А берег? — его голос дрогнул. — Далеко ли? Доплывём ли с кандалами? Грек этот… не набрехал?

— Не набрехал, — уверенно ответил я. — Я сам видел в щель, когда на волне поднимало. Костры горят. Огни. Расстояние — ну, полверсты от силы. Может, чуть больше. Для мужика, который хочет жить, это ерунда. Даже с железом на ногах. На спине поплывём, тихонько. Вода сейчас терпимая, не слишком прохладная.

— Полверсты… — прошептал Данила, словно пробуя расстояние на вкус. — Это можно. Это сдюжим.

В темноте снова повисла пауза. Я знал, о чём он думает. О том же, о чём и я полчаса назад.

— А остальные? — спросил он наконец. Глухо, с болью, окинув взглядом трюм. — Их же…

— Не думай, — оборвал я его жёстче, чем следовало. — Забудь. Мы не всесильные, Данила. Мы не можем вытащить всех. Если начнём возиться, будить весь трюм — нас положат прямо здесь, на банках. И их, и нас.

Меня самого мутило от собственных слов, но я продолжал давить, вбивая гвозди в крышку гроба своей совести.

— Мы спасаем свою братию, кто успеет перетереть кольцо. Всё. Это не мы остальных бросаем, брат. Это судьба такая. А грех этот пусть на тех ложится, кто нас в цепи заковал.

Данила шумно выдохнул носом, но спорить не стал. Он был мужик земной, понимал, что к чему. Жалость — плохой попутчик, когда идёшь по краю пропасти.

— Добро, — буркнул он. — Наши так наши. Тимоха почти готов, я своё звено догрызаю. Братья вроде тоже

— Я тоже, — кивнул я. — План готов, железо на подходе. Осталось только ночь выбрать. Чтоб и берег был рядом, и волны не было большой, и караульные не бесились.

Впереди был очередной день каторжного труда. Очередной день унижений, дерьма, мочи, рыбьих голов и боли в спине. Но теперь это была не безнадёжная мука, а просто цена билета.

Я нащупал на грязной, иссохшей груди костяной амулет. Он был тёплым, словно живое сердце. Я сжал его в кулаке так, что грани впились в ладонь.

— Подожди ещё немного, Белла, — прошептал я в темноту, и слова эти потонули в храпе и стонах спящего трюма. — Я скоро. Я обязательно выберусь.

* * *

Обычно раннее утро на нашей плавучей каторге приходило предсказуемо, как похмелье после корпоратива — с тупым, мерным гулом барабана, вбивающим ритм в ещё не проснувшееся сознание. Но сегодня всё пошло наперекосяк. Вместо привычного «бум» и окатки прохладной солёной водой для пробуждения, словно с небес, обрушился визг.

Не крик, не команда, а именно визг — тонкий, срывающийся на фальцет, пропитанный таким животным ужасом, что у меня моментально свело лопатки. Вперёдсмотрящий на мачте орал так, будто увидел самого Слендермена, пришедшего по его душу. Трюм, ещё секунду назад наполненный сонным сопением и запахом прелой мочи, взорвался движением. Люди вскидывались на банках, гремели цепями, таращили глаза в темноту. Все мы, от последнего крестьянина до битого жизнью стрельца, нутром чуяли — так кричат только перед смертью.

По