Ясырь 1 - Ник Тарасов

Десятки рук.

Они дёргались, царапали воздух, махали в конвульсиях. Они пытались ухватиться за воду, за воздух, за жизнь. Там, внутри деревянной коробки, превращающейся в печь, сидели под сотню таких же, как мы. Прикованных к банкам. Без ключей. Без надежды.

Огонь подбирался к ним. Дым уже душил их. И они выли. Этот вой, перекрывая шум боя, долетел до меня, пробив все барьеры психики. Вой заживо сгорающих, задыхающихся людей, знающих, что выхода нет.

Меня едва не вывернуло наизнанку. Ощущение, что рыбьи головы, съеденные накануне, подкатили к горлу.

— Греби, шайтан! — заорал на меня надсмотрщик, хлестнув плетью по плечу.

Я рванул весло на себя с такой яростью, будто хотел сломать его пополам. Впервые я был благодарен этому турку. Боль отрезвила. Напомнила, что я не зритель в кинотеатре, а следующий в очереди на барбекю, если мы не уйдём.

Наш реис, старый морской волк, знал своё дело отлично. Он не стал геройствовать. Пока его товарищей жгли и резали, выигрывая для него драгоценные минуты, он гнал нас к берегу.

Он стоял на кормовом мостике, широко расставив ноги, вцепившись в леера, и орал команды рулевому. Его тюрбан сбился, халат развевался на ветру. Он вёл галеру зигзагами, между подводными камнями и мелями, с точностью нейрохирурга. Он выжимал из нас, рабов, все соки.

Барабан сбивался. Мальчишка на носу устал, его руки дрожали, ритм стал рваным, истеричным. Но мы подстраивались. Жить хотелось всем.

Но уйти чисто не получилось.

— Sağdan! — заверещали дозорные.

Я скосил глаза вправо, рискуя сломать шею.

Три чайки. Они отделились от общей свалки, проигнорировав горящие галеры. Старшие на этих чайках решили преследовать того, кто драпает первыми, понимая причину.

Они неслись за нами, срезая углы. Длинные, хищные лодки, похожие на щук, преследующих жирного карася. Вёсла у них мелькали с такой скоростью, что сливались в сплошную серебристую полосу.

На носу каждой чайки, притороченный к скамье верёвками, чернел ствол фальконета. Маленькая, злобная пушка.

Свист.

Звук был коротким, резким, как удар кнутом. Что-то с треском ударило в мачту наверху, посыпались щепки. Я инстинктивно вжал голову в плечи, хотя и понимал: если ядро пробьёт борт и войдёт в трюм, пригибаться бесполезно. Превратит в фарш вместе с банкой.

Второй выстрел.

Гулкий, глухой удар в борт. Галера вздрогнула, как живая. Где-то ближе носу зажурчала вода, послышались испуганные крики гребцов с передних банок. Пробоина. Не смертельная, но неприятная.

— Jawāb! — рявкнул реис об ответном выстреле.

На корме засуетились. Там стояла единственная пушка, способная стрелять назад.

Грохот.

В замкнутом пространстве, отразившись от воды и корпуса, выстрел ударил по ушам так, что на секунду я оглох. Звон стоял такой, будто мне на голову надели ведро и ударили кувалдой.

Но результат был. Снаружи донеслись восторженные вопли турков и такая отборная, многоэтажная, витиеватая русская брань, что я, несмотря на ужас ситуации, неконтролируемо криво ухмыльнулся. Турецкий наводчик оказался не промах — должно быть, накрыл кого-то близким разрывом или щепой.

— … мать!..душу… в качель! — неслось над волнами. Родиной пахнуло.

Но это их только разозлило.

Самая быстрая чайка, наплевав на осторожность, рванула наперерез. Она шла на таран, целясь в борт, чтобы сцепиться и начать абордаж.

Удар был страшным.

Казачья лодка с размаху, с тяжёлым глухим ударом, врезалась в наш левый борт, где-то в районе миделя.

Кр-р-рак!

Звук ломающегося, сухо рвущегося дерева, визгливый скрежет металла, треск фальшборта — всё слилось в один чудовищный, режущий слух аккорд. Галеру дёрнуло и швырнуло в сторону, словно лёгкую щепку на волне. Меня оторвало от банки и с силой, безжалостно бросило грудью на рукоять весла. Воздух с хрипом, судорожным толчком вылетел из лёгких. Мои многострадальные рёбра отозвались острой, ослепляющей вспышкой боли. Цепи на ногах натянулись струнами, врезаясь в мясо.

Всё судно вибрировало, стонало, трещало, словно раненое зверьё. Где-то рядом с диким, рваным треском ломались вёсла, превращая людей, державших их, в калек прямо на месте. Вода хлестнула в трюм через порты, холодная, солёная, живая, с силой удара.

И вот в этот самый момент, когда мир рушился, глох в гуле и переворачивался, я отчётливо почувствовал у себя внизу ЭТО…

Глава 20

Резкий, сухой щелчок в районе правой лодыжки.

Не звон, не лязг. А именно щелчок, похожий на звук лопнувшего ореха, только металлический.

Напряжение, стягивающее ногу, исчезло.

Кольцо. То самое кольцо, которое я с маниакальным упорством пилил ночами, слюнявя пальцы и стирая ногти. Ослабленное, истончённое до предела, оно не выдержало рывка при ударе. Оно лопнуло.

Общая цепь, тяжёлая, ржавая змея, освободила меня из своих цепких объятий рабства. Кандалы остались, но к галере меня больше не приковывали.

Данила, сидевший рядом, вжался в банку, побелев как полотно. Он замер, боясь пошевелиться. Его глаза, круглые от шока, встретились с моими.

Я увидел, как он медленно, осторожно, словно боясь спугнуть удачу, шевелит ногой. Свободно. Его кольцо тоже не выдержало казачьего натиска.

«Укротитель мумий» на краю — тоже.

Мы переглянулись. В трюме, периодически озаряемом яркими вспышками выстрелов снаружи, повисла немая сцена. В глазах мужиков читалась дикая смесь ликования, животного ужаса и вопроса: «Что теперь⁈».

Инстинкт орал: «Беги! Вставай! Рви глотку надсмотрщикам, прыгай за борт! Свобода!»

Но разум, холодный, циничный разум Семёна, включился мгновенно.

Вокруг творился хаос. Турки бегали по помосту, орали, размахивали саблями. Левенды готовились отражать абордаж, рубя топорами «кошки», летящие с чайки. Надсмотрщики, обезумевшие от страха, молотили тростинами и плетьми всех, кто смел поднять голову или бросить весло. Они были на взводе. Любое резкое движение, любой намёк на бунт сейчас — и нас просто изрубят в капусту. Не разбираясь. Плевать на ценность раба, когда твоя собственная жизнь висит на волоске.

Встать сейчас — значит сесть обратно, но уже больше никогда не встать.

Я резко протянул руку и схватил крепко Данилу за запястье.

— Сидеть! — прошипел я, вкладывая в этот шёпот всю волю, что у меня осталась. — Не сейчас! Сидеть, чертяка!

Данила дёрнулся, порываясь вскочить, но мой взгляд пригвоздил его к месту.

— Убьют! — добавил я одними губами, кивнув на бегающего по мостику агу с пистолем в руке.

Тимоха, увидев нас, тоже замер, втянув голову в плечи. Он судорожно схватился за весло, делая вид, что готов грести дальше.

Наше судно, скрипя всем корпусом, отлепилось от казачьей чайки. Реис, воспользовавшись суматохой, отдал приказ рулевому и людям у кормы экстренно налечь на рулевые вёсла.