Ясырь 1 - Ник Тарасов

Я сжал кулак. Амулет на груди снова нагрелся.

В Кафе будет рынок. Будет суша. Будет шанс. Другой, страшный, но шанс.

— Спите, мужики, — скомандовал я. — Завтра будет новый день. Силы понадобятся.

И впервые за долгое время я провалился в сон мгновенно, без сновидений и кошмаров. Сон солдата, который пережил битву и знает, что следующая будет еще нескоро. Ну, или завтра. Какая разница?

* * *

Кафа встретила нас запахом. Он отличался от привычного коктейля из гниющих водорослей и нечистот, к которому я принюхался на галере. Этот запах был гуще, сложнее. Пахло жареной бараниной, пряностями, пылью, раскалённым камнем и тысячами людей. Пахло деньгами. Грязными, кровавыми, огромными деньгами.

Мы входили в порт на рассвете. Солнце, поднимающееся из-за гор, заливало бухту золотом, но для нас этот свет не нёс тепла. Сквозь весельный порт я видел, как хищно выгибается береговая линия. Массивные башни генуэзской крепости, над которыми развевались флаги с полумесяцем, нависали над городом, словно каменные стражи, готовые раздавить любого, кто посмеет дёрнуться. Турки перестроили старые укрепления, добавили минареты, но суть осталась прежней: это была ловушка. Каменный мешок, из которого, казалось, не выбраться иначе как через кассу работорговца.

Рейд кипел жизнью. Десятки пузатых купеческих кораблей, вёрткие фелюги, рыбацкие лодочки сновали туда-сюда, как муравьи вокруг просыпанного сахара. Здесь торговали всем: шёлком, пряностями, оружием. Но главным товаром были мы.

— И-и-и-раз! — привычно выдохнул Данила, но в его голосе уже не было прежней силы. Только глухая обречённость.

Галера медленно, по-хозяйски втиснулась между двумя торговыми судами и замерла. Грохот цепей якоря прозвучал как финальный гонг. Круиз окончен, господа пассажиры. Просьба освободить каюты.

Началась выгрузка.

Нас не выводили, нас выкорчевывали из трюма, как гнилые зубы. Надсмотрщики, злые после неудавшегося морского боя, уставшие и невыспавшиеся, орали, хлестали плетьми без разбора, подгоняя замешкавшихся.

Сейчас стоит отметить вот что: так сложилось, что Лукьян всегда был поблизости, да и поладили мы с ним за время рабской гребли на галере. И он постоянно, стараясь не привлекать к себе внимания, по ходу дела переводил для меня обрывки турецкой речи. Да и сам я уже начинал выхватывать отдельные слова и смысл. Так что отныне я буду передавать их разговоры только по-русски — как понял и как услышал, без этой мешанины из заморских слов. Хотя, если по правде, многие из них умели говорить и по-нашему — но только с пленными. Между собой — никогда.

— Быстрее! Быстрее! — кричали надсмотрщики.

Когда меня отцепили от банки, ноги подогнулись. Не от слабости — мышцы за время плавания стали железными, — а от странного ощущения тверди под ногами, которая вдруг перестала качаться. Кандалы с новым кольцом, что нам наклепали в бухте, звякнули, напоминая о провале нашего дерзкого плана.

План провалился. Мы живы. Нужен новый план.

Нас выгнали на палубу. Я зажмурился — яркий свет резал глаза, выбивая слёзы. Свежий воздух ударил в лёгкие, опьяняя, заставляя голову кружиться. Данила рядом пошатнулся, схватился за мое плечо.

— Держись, — буркнул я. — Не падай. Упадешь — плетей дадут.

Мы спускались по сходням единой колонной. Гришка, Карп, Тимоха, Лукьян, грек — вся наша «гребная артель». На берегу нас встречали не хлебом-солью. Вдоль причала выстроились янычары, опираясь на мушкеты, а чуть поодаль на поводьях рвались здоровенные сторожевые псы. Псы хрипели, брызгая слюной, их налитые кровью глаза следили за каждым нашим движением. Психологическая атака. «Дернешься — сделают кусь».

Я шёл, опустив голову, но глаза мои работали как сканеры. Впитывали всё. Ширину причала — метров пять, камень, скользкий. Расстояние до ворот — шагов триста. Стража у ворот — четверо, алебарды, сабли. Стены высокие, гладкие, без выступов. Шансов уйти рывком — ноль целых, хрен десятых.

Нас погнали через портовую площадь.

Кафа гудела. Разноголосый гомон тысяч глоток, скрип колес, крики ослов. Мимо нас проезжали телеги, груженные тюками. Важные купцы в парчовых халатах брезгливо отстранялись, прижимая к носам надушенные платки — амбре от нашей колонны шло такое, что мухи дохли на подлёте.

Я видел лица прохожих. Равнодушие. Любопытство. Презрение. Никакой жалости. Здесь рабы были такой же обыденностью, как в нашем остроге — дрова. Расходный материал. Топливо для империи.

Нас загнали в огромный каменный двор, огороженный высокой стеной с битым стеклом поверху. «Предпродажный загон», — окрестил я про себя это место. Здесь уже бурлило людское море. Сотни людей. Черкесы в изодранной одежде, гордые, с орлиными взглядами. Поляки, сбившиеся в кучу и шепчущие молитвы. Угрюмые московиты. Смуглые грузины. Вавилон скорби.

— Раздевайся! — рявкнул надсмотрщик, тыча плетью в сторону огромных каменных корыт, наполненных водой.

Вода. Не солёная, не тухлая. Пресная.

Это было похоже на издевку. Нас заставляли мыться. Сдирать с себя корку грязи, пота, дерьма и крови, которую мы растили неделями. Я погрузил руки в воду, и по телу прошла дрожь наслаждения. Смывать с себя галеру было приятно, но мозг сверлила циничная мысль: это не забота. Просто подготовка к продаже. Грязный товар стоит дешевле. Нас начищали, как медный таз перед ярмаркой.

Рядом какие-то служки сбривали бороды и стригли колтуны тем, кто совсем зарос. Меня эта участь тоже постигла.

— Одеваться!

Вместо наших лохмотьев, которые тут же сгребли в кучу и поволокли к огромному костру за стеной, нам выдали штаны и рубахи. Простая, грубая льняная ткань, но целая. И чистая.

Я натянул рубаху, чувствуя себя странно. Словно сменил кожу. Но кандалы, этот неизменный аксессуар сезона, остались на месте. «Shackles are the new black», мать его, если вы понимаете, о чём я.

Их просто перецепили, дав чуть больше свободы ногам.

А потом нас повели жрать.

Не есть. Именно жрать.

Длинные деревянные столы ломились от еды. Огромные котлы с густой похлёбкой, где плавали куски настоящей баранины. Горы лепёшек, пахнущих тандыром. Чаны с варёным рисом, лоснящимся от жира. Даже корзины с какими-то свежими фруктами.

У многих, кто ещё не понял правил игры, глаза полезли на лоб. Они набрасывались на еду, давились, глотали не жуя.

— Не торопись, Данила, — тихо сказал я, макая лепешку в жирный бульон. — Жуй тщательно. Желудок встанет — сдохнешь от заворота кишок.

— Откуда столько щедрости, есаул? — прошамкал Тимоха, набивая рот рисом так, что щеки раздулись, как у хомяка. — Праздник у них какой?

— Ага, в честь нашего прибытия. Знак уважения, — усмехнулся я саркастически, отправляя в рот кусок мяса. — Не праздник, Тимоха — в порядок приводят.