Ясырь 1 - Ник Тарасов

Торг закрутился. Данила стоял бледный, сжав кулаки. Он понимал, куда ветер дует.

Мой же покупатель, бородач, не спешил. Он слушал, как бойко торгуются за Данилу, потом перевёл взгляд на меня… на Лукьяна — бородач, видимо, смекнул, что толмач в хозяйстве пригодится.

— За этих двоих — девятьсот, — произнес он спокойно, указывая на нас.

Наш реис, услышав цену, скривился, будто лимон проглотил. Мало. За двоих крепких мужиков — гроши. Он открыл было рот, чтобы возмутиться, но остановился, задумался и одобрительно кивнул продавцу.

— Договорились. Забирайте товар, — сказал с улыбкой торгаш бородачу.

А в это время решилась судьба Данилы, где цену повыше предложил «каменщик».

Мир раскололся.

Нас разводили в разные стороны. Меня и Лукьяна — к бородачу, который уже отсчитывал деньги. Данилу — к мрачному типу, который коротко толкнул его в спину и погнал прочь, под присмотром.

Данила обернулся на секунду. Наши взгляды встретились через головы толпы.

В его глазах стояла такая тоска, такая бездонная боль, что мне захотелось завыть. Мы прошли через ад вместе. Мы ели одну похлебку, пилили кандалы на одной цепи, дышали одним смрадом. Он стал мне ближе брата. А теперь его уводили умирать в пыльную яму.

Он не кричал. Не рвался. Просто кивнул мне. Коротко, скупо. «Живи, есаул. За всех нас».

Я кивнул в ответ, чувствуя, как к горлу подкатывает колючий ком. Прощай, брат.

Меня дёрнули за руку. Бородач закончил с оформлением. Ко мне подошёл служитель с куском угля и быстро, грубо начертил какой-то знак на моём предплечье. Клеймо проданного товара. Теперь я принадлежал другому турецкому хозяину. Черта легла криво, размазалась потом и грязью, и от этого казалась только унизительнее.

Пока мы ждали, я видел, как увели Тимоху, Карпа, Гришку и грека. Их раскупили поодиночке. «Артель» распалась. Армия, которую я строил в своей голове, превратилась в пыль, рассыпалась, не выдержав первого же ветра.

Я остался один. Ну, с Лукьяном. Толмач жался ко мне, глядя на нового хозяина послушно — лишь бы не били, лишь бы кормили. Дышал часто, сбивчиво, будто боялся лишний раз поднять глаза.

Бородач повернулся к нам, окинул взглядом наши фигуры и буркнул что-то на турецком, указывая на выход с площади.

— Идём, — перевёл Лукьян. — В мастерскую.

Я бросил последний взгляд на площадь, где в толпе мелькнула и исчезла широкая спина Данилы. Внутри меня что-то окончательно замерло и оледенело.

— Идём, — сказал я глухо.

Мы зашагали прочь от помоста, звеня кандалами, оставляя за спиной запах страха и разбитых судеб.

Первый этап пройден. Я не на галере. Я жив. Я в городе.

* * *

Как только солнце начало клониться к закату, нашу покупку оформили окончательно. Нового хозяина рядом не оказалось — видимо, отправился пить шербет и праздновать удачную сделку. Зато появились его подручные. Двое крепких молодцов с лицами, на которых интеллект не ночевал даже проездом, споро погнали нас к причалам.

Нас было дюжина. Я, Лукьян и еще десяток бедолаг разной степени изможденности, купленных, судя по всему, оптом по дешёвке.

У пирса покачивался пузатый торговый корабль. Не галера, к радости. Одномачтовый, широкий, просмоленный до черноты, он напоминал сытого жука, задремавшего на воде. Никаких вёсел, никаких банок для смертников. Просто грузовоз. Тяжёлый, основательный, с короткой, толстой мачтой, на которой лениво хлопал парус. Канаты провисали, скрипели, врастая в дерево. Судно дышало медленно и ровно, будто ему некуда было спешить.

«Ну, Семён, добро пожаловать в следующий круг», — хмыкнул я про себя, когда меня пинком направили к люку в палубе.

Спуск в чрево этого «жука» не задался сразу. Лестница была крутой, скользкой, а кандалы на ногах, пусть и удлиненные для ходьбы, цеплялись за ступени. Я скатился вниз, едва не пересчитав ребрами переборки, и угодил прямиком в объятия полутьмы.

Здесь было тесно. И душно. Если на галере гулял хоть какой-то сквозняк через весельные порты, то здесь царил спертый, стоячий воздух. Пахло старыми кожами, прогорклым маслом и, конечно же, крысиным пометом. Классический аромат трюма, будь он неладен.

Нас рассадили вдоль бортов.

— Руку давай! — рявкнул матрос, громыхнув железом.

Я протянул правую руку. Щелкнул замок. На этот раз меня приковали не к соседу и не к общей цепи, а к вбитой прямо в шпангоут массивной кованой скобе. Цепь была короткой — не походишь, зато можно было постоять (согнувшись) или сесть, вытянув ноги, или скрючиться калачиком. После галеры, где каждый сантиметр пространства приходилось отвоевывать локтями, это казалось почти царскими хоромами. Эконом-класс, но с увеличенным пространством для ног.

Лукьяна пристегнули рядом, через метр. Щуплый толмач тут же забился в угол, подтянув колени к подбородку, и затих.

Люк наверху захлопнулся, отрезав последний лоскут неба. Мы остались в темноте, разбавляемой лишь слабыми лучиками света, пробивающимися сквозь щели в рассохшейся палубе.

— Ну, с новосельем, — пробурчал я в пустоту.

* * *

Время здесь текло иначе. Вернее, оно вообще перестало течь, превратившись в вязкую смолу. На галере был ритм: барабан, смена караула, восход, закат. Здесь же день смешивался с ночью в одну серую, мутную кашу.

Когда судно отчалило, я понял разницу между боевым кораблем и торгашом. Галера резала волну хищно, стремительно. Эта же посудина переваливалась с боку на бок, как пьяная купчиха. Она не шла, она плюхалась. Глубокая осадка делала качку тягучей, нутряной.

Сначала корпус поднимало вверх, медленно, с натужным скрипом, потом на секунду мы зависали в невесомости, и, наконец, ухали вниз, так что желудок подскакивал к горлу.

Лукьян не выдержал первым.

Сначала я услышал характерные позывы, затем сдавленный стон.

— Ох, матушка… — простонал он. — Ой, лихо мне…

И его вывернуло.

Звук в замкнутом пространстве получился сочным. Хорошо, что кто-то догадался кинуть нам несколько деревянных лоханей, и толмач успел подставить одну из них. Вонь моментально заполнила трюм, смешиваясь с густым запахом смолы.

Меня самого мутило, но я держался. Помогала привычка диссоциироваться. Я представлял, что я не в трюме, а на очень плохом аттракционе в парке Горького, который сломался, и механик ушел на обед.

— Дыши глубже, Лукьян, — посоветовал я, стараясь не вдыхать носом. — Смотри на доску перед собой. Выбери сучок и пялься в него. Помогает.

— Не… не могу… — просипел он и снова склонился над лоханью.

Кормили нас теперь без изысков. Кафский «санаторий» с бараниной и жирным рисом закончился. Сюда спускали корзину на веревке. В ней — сухари, твердые, как кирпич, которыми можно гвозди забивать, и кувшин с водой. Вода была теплой, но пить хотелось немилосердно.

Мой