Ясырь 1 - Ник Тарасов

Но тело бунтовало. Мышцы, заточенные под однообразную греблю, под рывок спиной и упор ногами, теперь выли от непривычной нагрузки. Икры забились уже через час, начиная с той, что была ранена. Кандалы, хоть и удлинённые для ходьбы, на каждом шаге били железом по кости, стирая кожу на щиколотках в кровь.

— Не отставай, толмач, — буркнул я Лукьяну, который начал спотыкаться на каждом втором корне. — Упадёшь — потащат волоком. Кожа нынче дорога, своей не напасёшься.

Мехмед ехал впереди на муле, покачиваясь в седле. И, надо отдать ему должное, зверем он не был. Другой бы гнал купленный скот до пены изо рта, лишь бы быстрее добраться до места. Этот же осаживал караван каждые пару часов.

Глава 24

— Стой! — лениво командовал он, слезая с мула.

Нам разрешали сесть прямо на обочине. Подручные Мехмеда раздавали лепёшки и давали напиться из кожаных бурдюков. Вода была тёплой, но пили мы её как нектар.

Я присматривался к охране. Это была моя профессиональная деформация — оценивать угрозу, даже если руки скованы.

Парни эти были никакие не воины. Не янычары, не левенды, не степные налётчики. Обычные деревенские увальни, которым дали в руки оружие. У одного за поясом торчал кривой нож с потёртой рукоятью, у другого за спиной болтался лук, тетива которого, кажется, видела лучшие времена ещё при султане Сулеймане. Держались они неуверенно, поглядывали на нас с опаской, а не с хозяйской наглостью. В настоящей свалке толку от них было бы как от козла молока.

«Будь мы сейчас без железа, да с Данилой и Тимохой… — мелькнула шальная мысль. — Мы бы этих пастухов раскатали за минуту. Связали бы, забрали мулов и ушли в лес».

Но Данилы не было. Тимохи не было. А на ногах висели «пудовые гири». Так что я просто жевал пресную лепёшку, запивал водой и копил наблюдения.

К вечеру мы добрались до какого-то строения, прилепившегося к скале, словно ласточкино гнездо. Караван-сарай. Громкое название для каменной коробки с плоской крышей и заплёванным внутренним двором.

— Внутрь! Живее! — скомандовал один из парней, подталкивая меня древком лука.

Нас загнали не в людские покои, разумеется. Нам отвели хлев. Просторное помещение с земляным полом, где уже стояли, пофыркивая, наши ослики и мул хозяина.

Пахло здесь густо, тепло и животно. Навозом, сеном, пареным овсом.

Лукьян брезгливо сморщил нос, устраиваясь на охапке соломы, но я лишь глубоко вздохнул, устраиваясь поудобнее у стены. После галерной клоаки, где под ногами хлюпала человеческая дрянь, запах конского навоза казался мне ароматом дорогих духов. Он напоминал об остроге. О конюшне, где стоял мой Гнедой. О степи. О нормальной, мужской работе, а не о рабском унижении.

Странно устроена человеческая память: стоит почуять знакомый дух, и картинки прошлого встают перед глазами так ярко, что хоть рукой трогай.

Мехмед о чём-то переговаривался с хозяином постоялого двора у входа. Лукьян насторожил уши, вытянул шею.

— Чего там? — спросил я шёпотом, когда хозяин ушёл, звякнув ключами.

— О делах толкуют, — прошептал толмач, придвигаясь ближе. — Мехмед жалуется, что год сухой был, но сейчас дожди пошли вовремя. Говорит: «Лоза силу взяла, ягода наливается. Рук не хватает, чтобы собрать, пока не погнило».

— Лоза? — переспросил я. — Виноград, значит?

— Ага. Всё так.

Я откинулся затылком на каменную кладку. Значит, точно виноградники. Отлично.

Во-первых, это работа под открытым небом. Не нора, не штрек, не трюм. Солнце, воздух. Можно дышать, можно смотреть по сторонам. Во-вторых, сезонная работа. Сейчас сбор, давильня — значит, будут кормить, чтобы мы ноги таскали. А зимой? Зимой работы меньше.

— Виноград — это хорошо, — сказал я задумчиво. — Там, где лоза, там горы. Там холмы. Значит, местность пересечённая. Не голая степь, где тебя за версту видно.

— Только бежать-то куда, есаул? — тоскливо вздохнул Лукьян. — Мы ж от моря ушли. Вглубь идём. В самое нутро басурманское.

— Посмотрим, — уклончиво ответил я. — Спи. Завтра ноги снова бить.

Второй день пути стал испытанием на прочность. Тропа вилась вдоль горной реки, бурлящей в ущелье. Вода в ней была такая прозрачная, что казалось, её и нет вовсе — только камни на дне дрожат.

Спуск к воде был пологим, и Мехмед разрешил привал у самого берега.

«Разрешил»… Как же мерзко это звучит. Словно мы не люди, а скот, которому позволили что-то там сделать. Но так оно и было. И от этого внутри что-то тихо скрипело и ломалось…

Я упал на колени, опустил лицо в ледяной поток. Вода обожгла кожу, свела зубы, но я пил и пил, чувствуя, как она вливается в меня, вымывая остатки морской соли, дорожную пыль и горечь расставания. Это была живая вода. И живительная.

Вдоль тропы то и дело попадались дикие деревья. Груши-дички, мелкие, жёсткие, как дробь. Яблони с кислыми, вяжущими плодами.

Мехмед не запрещал рвать. Я срывал всё, до чего мог дотянуться. Грыз мелкие зелёные яблоки, чувствуя, как сводит скулы от кислоты, но проглатывал всё — мякоть, кожуру, огрызки с косточками. Витамины. Организм, изголодавшийся по свежему, всасывал эту кислятину с благодарностью. Цинга здесь мне не подруга.

К вечеру мы ещё не дошли до жилья и заночевали прямо в лесу, на поляне.

Костёр развели большой, трескучий. Мехмед сидел у огня на войлочной подстилке, скрестив ноги. Перед ним стоял маленький медный чайник на углях.

Я лежал в полутьме, пожёвывая очередную дичку, и наблюдал за хозяином.

В свете пламени его лицо казалось ещё более усталым. Глубокие складки у рта, морщины на лбу. Он не выглядел как жестокий плантатор из фильмов про рабыню Изауру. Скорее, как замордованный жизнью хозяин, у которого дела идут наперекосяк и заботы не отпускают ни на день. Он смотрел на огонь, прихлёбывал чай из маленького стаканчика и, казалось, вообще забыл про нас.

Человек. Просто человек с проблемами. Это открытие для меня было важнее, чем полная миска каши. С человеком можно договориться. Или обмануть. Или найти подход. Это не безликая машина подавления, как на галере.

— Лукьян, — шепнул я. — Спроси у него воды. Только вежливо.

Толмач замялся, но всё же приподнялся:

— Efendi… Su ver, lütfen…

Мехмед вздрогнул, выходя из оцепенения. Посмотрел на нас. Кивнул одному из охранников. Тот, без лишней злобы, кинул нам бурдюк.

На третий день мы вышли на перевал.

Лес вдруг расступился, и мы оказались на лысой вершине хребта. Ветер здесь гулял вольно, трепал остатки моих волос и рубаху.

Я остановился и замер.

Внизу, в огромной чаше, окруженной горами, лежала долина. Сочная,