Ясырь 1 - Ник Тарасов

изумрудно-зелёная, она казалась раем земным на фоне суровых скал. И вся эта долина была расчерчена аккуратными линиями. Террасы сбегали по склонам ступенями, и на каждой ступени, ровными рядами, стояли виноградные лозы. Тысячи, десятки тысяч кустов.

Это было не просто поле. Это было сложное инженерное сооружение. Каменные подпорные стенки, каналы для отвода воды, грамотно спланированные дороги.

В центре долины, у реки, белели домики деревни. Плоские крыши, глинобитные стены, над ними возвышался тонкий, игольчатый минарет. А чуть в стороне, за каменным забором, виднелась усадьба побогаче — двухэтажная, с черепичной крышей и садом.

— Дикмен, — произнёс Мехмед, подъезжая к краю обрыва. В его голосе прозвучала гордость.

Он повернулся к нам, и впервые за дорогу я увидел подобие улыбки на его лице.

— Вот ваш новый дом, — сказал он. — Виноград ждёт. Работайте хорошо — будете есть мясо и спать в тепле. Будете лениться — будете грызть камни. Бить я не люблю, работник от побоев портится. Но за воровство или побег — шкуру спущу.

Окинув нас всех, «новобранцев», взором, он добавил:

— Здесь не темница. Но горы вокруг — дикие. Уйдёте — волки сожрут или разбойники прирежут. А у меня… у меня порядок.

Я смотрел вниз, на эту зелёную идиллию. Красиво. Сытно. Безопасно, по сравнению с морем.

Но ещё я видел другое. Горы смыкались кольцом. До моря — три дня пути пешком по перевалам. Мы забрались в такую глушь, откуда выбраться будет посложнее, чем сигануть с борта в воду.

«Золотая клетка, — подумал я. — Или, вернее, зелёная. Но клетка».

— Веди, эфенди, — я звякнул цепью, делая шаг вперёд.

Мы начали спуск в долину, и с каждым шагом я чувствовал, как расстояние до острога Тихоновского, до Беллы, до моей прошлой жизни увеличивается. Теперь нас разделяли не только вёрсты, но и эти проклятые горы.

* * *

Усадьба нашего нового владельца, Мехмеда-эфенди, оказалась местом двойственным. С одной стороны — идиллия с открытки: беленые стены хозяйского дома, черепичная крыша, увитая плющом терраса, где, вероятно, так приятно пить чай, глядя на закат. С другой — это был хорошо отлаженный агропромышленный комплекс XVII века, где роль тракторов и комбайнов выполняли мы.

Комплекс огораживала каменная стена — не крепостная, штурмом её брать не пришлось бы, но перемахнуть с кандалами на ногах проблематично. За воротами располагались хозяйственные постройки: сараи для инвентаря, конюшня и сердце всего предприятия — давильня. Я успел заметить массивный каменный пресс с огромным деревянным винтом, похожий на средневековое пыточное устройство, только предназначенное для винограда, а не для еретиков. Рядом темнели дубовые двери, ведущие, должно быть, в святая святых — винные подвалы, где созревал тот самый «харам», приносивший Мехмеду доход.

Нас же повели мимо всей этой красоты, прямиком к длинному приземистому строению, наполовину врытому в землю.

— Хлев, — буркнул Лукьян, косясь на узкие окна-бойницы под самой крышей.

Внутри пахло землёй, соломой и немытыми мужскими телами. Но, по сравнению с трюмом галеры, воздух здесь казался чуть ли не альпийским. Вдоль стен тянулись деревянные нары, застеленные тростниковыми циновками. Земляной пол был утрамбован до состояния бетона.

Нас встретил местный староста — коренастый грек лет пятидесяти с лицом, напоминающим дублёную кожу старого сапога. Звали его Никос. Он окинул нас цепким взглядом, задержавшись на моих широких плечах, и кивнул каким-то своим мыслям.

— Русс? — спросил он с жутким акцентом, коверкая слова так, что узнать родную речь можно было только по интонации. — Я немного понимаю. Жил в Кафе долго.

— Русс, — подтвердил я. — И этот тоже.

Никос сплюнул в угол, но без злости, скорее для порядка.

— Здесь порядки простые, — начал он инструктаж, загибая пальцы, похожие на корневища. — Встаём, когда солнце только думает вылезать. Работаем, пока оно не упадёт за гору. Днём — еда. Большая миска. Вечером — похлёбка. Если работаешь как ишак — хозяин добрый. Если ленишься или дуришь — плеть и палки.

Он помолчал, разглядывая нас, потом добавил весомо:

— Удары здесь бывают редко. Мехмед не любит портить шкуру. Но если доведёт кто — дерёт до кости. Усёк?

— Усёк, — кивнул я. — Жить можно.

Нас повели на хоздвор. Там, у каменного желоба с проточной водой, нам велели раздеться. На этот раз это была не предпродажная подготовка, а санитарная обработка. Нам выдали куски грубого мыла, пахнущего золой и жиром, и велели драить себя и свои новые портки.

Вода была ледяной — прямо с горного ручья, но какое же это было блаженство. Смывать дорожную пыль, чувствовать, как кожа начинает дышать. Нам выдали по два комплекта одежды: широкие штаны из неокрашенного льна и такие же рубахи. Просторные, не стесняющие движений. Для работы на жаре — самое то.

А потом пришёл местный кузнец.

Процедура смены кандалов стала уже привычной рутиной. С моих ног сбили массивные дорожные оковы и наклепали новые.

— Облегчённые? — хмыкнул я, взвесив цепь на руке.

Звенья были тоньше, а сама цепь между ногами — длиннее. Сантиметров семьдесят, не меньше. Можно было ходить нормальным шагом, приседать, даже бежать трусцой, если приспичит. Но вот рвануть спринт или перепрыгнуть канаву уже не выйдет.

— Лукьян, — окликнул я толмача, которому тоже меняли «украшение». — Вот нас и расцепили.

Теперь каждый был сам по себе. Никаких парных связок. Это радовало. Таскать за собой щуплого, вечно спотыкающегося напарника было тем ещё удовольствием.

Никос, наблюдавший за процессом, пояснил:

— Месяц. Один месяц работаете покорно, голову не поднимаете, на охрану волком не смотрите — снимут железо днём. На ночь всё одно цеплять будут к стене, но днём ноги свободны.

Месяц. Испытательный срок. Стандартная корпоративная практика, чтоб её.

— А если не покорно? — спросил я, разминая затёкшие лодыжки.

— Тогда каменоломня, — коротко ответил грек и отвернулся.

Аргумент был железный. Во всех смыслах.

* * *

Первое рабочее утро началось ещё в сумерках. Нас подняли пинками, сунули в зубы по куску чёрствой лепёшки и выгнали на склон.

Увидев фронт работ при дневном свете, я присвистнул.

Это были не просто грядки. Это были ступени гигантской лестницы, вырубленной в горе. Террасы, укреплённые камнем, уходили вверх, к самым скалам. И на каждой такой ступени, ровными, как солдаты на параде, рядами стояли лозы. Они были подвязаны к крепким деревянным кольям, листья уже начали желтеть по краям, а гроздья наливались тёмным соком.

Деревья давали тень, но здесь, на открытом склоне, спрятаться было негде.

Почва под ногами — красноватая, сухая, сплошь усеянная мелкими камнями.

— Вода, — скомандовал надсмотрщик, лениво махнув рукой в сторону ручья, протекающего внизу, у подножья холма. —