Ясырь 1 - Ник Тарасов

Я подкатывал к нему осторожно. Нельзя было просто сесть рядом и брякнуть: «Слышь, старый, а где тут выход на ближайшую дорогу до моря?». Приходилось действовать тоньше, разыгрывая тоскующего сухопутного мужика, вдруг возжелавшего солёных брызг и проявляя должное уважение к его землякам.

Вечерами, когда основная масса рабов разбредалась по углам, я подсаживался к греку с миской чечевицы.

— Никос, — начинал я издалека, задумчиво ковыряя ложкой варево. — Вот ты в Кафе жил… У моря. А я его, почитай, и не видел толком, пока на галеру не бросили. Синопская бухта — она какая? Большая поди? Корабли там часто ходят?

Грек щурился, прожёвывая лепешку. В его выцветших глазах мелькало подозрение, но ностальгия брала своё.

— Велика бухта, русс. Торговые суда со всех концов света приходят. Генуэзцы, венецианцы, египтяне. Но тебе о море думать не резон. Мехмед суда не жалует, он крепко за землю держится. Его товар на спинах мулов уходит.

— Караванами, значит? — я делал вид, что мне просто скучно. — И далеко эти караванные пути тянутся? Долго до побережья топать, если, скажем, вино в порт везти?

Никос наклонялся ближе. От него пахло чесноком и старым потом.

— Три дня ходу, коли мулов не жалеть. Но тропы там, русс, — он покрутил пальцем в воздухе, — чёрт ногу сломит. Каменистые, узкие. Один неверный шаг — и лететь тебе на корм стервятникам полверсты вниз. Охрана на перевалах стоит. Чужих высматривают. Мужик без бумаг для них — что овца отбившаяся. Сразу сцапают.

— Сурово, но просто хочется узнать о разном, как тут всё устроено вокруг. Не всё же время о винограде думы думать, — я непринуждённо подшучивал, кивал, стараясь не выказывать излишнего интереса. — А наши здешние охранники? Тоже звери, если что не так, не по-ихнему? Что опыт говорит?

— Да какие звери, — Никос усмехнулся. — Собаки бродячие. Ленивые да пугливые. Но ты, русс, не обольщайся. Мехмед не зверь, это верно. Кормит сносно, без нужды плетью не машет. Но к беглецам суров, как шайтан. Всегда помни это. Для него мы — товар. Урона он не терпит.

Грек помолчал, разглядывая дно своей миски, потом добавил глухо:

— Помнишь? Я же тебе сказывал. Прошлым летом двое болгар удумали уйти. Молодые были, дурные. Дождались ночи, камнем цепь на заклепке сплющили и через подкоп в горы рванули. Поймали их уже через два дня. Местные пастухи сдали за горсть серебра. Привезли обратно. Мехмед велел привязать их к телеге и бил палками сам, пока руки не стёр. Один помер к утру. Кровавая пена изо рта пошла.

— А второй? — тихо спросил я.

Никос мотнул головой в угол казармы.

— Вон сидит. Болгарин высокий.

Я повернулся. В самом тёмном углу, забившись в щель между стеной и нарами, покачивался взад-вперёд мужик с кудрявыми волосами. Хмм… Помню, его, да, на виноградниках иногда рядом работаем. Он мне ещё тогда странным показался. Глаза его смотрели в пустоту, губы беззвучно шевелились. Видимо, перестал быть человеком, превратившись в сломанную игрушку, которую хозяин оставил в назидание остальным.

— Говорить перестал, — пояснил Никос. — Только мычит иногда. Главное тут, русс, — следовать правилам: не нарушать, не заходить не в ту дверь. Работай, ешь, спи — останешься цел.

— Понял тебя, — кивнул я, мысленно ставя галочку. Бежать напролом — тупость. Сначала нужно снять эти проклятые обручи с ног. Ослабить режим. Составить в голове план местности, прощупать охрану. Через горы, видимо, не вариант. Тогда главное — найти того, у кого есть лодка или связи, чтобы перебросить нас через море.

Среди охранников выделялся один тип. Звали его Юсуф. Молодой, порывистый, с редкими усиками, которые он с гордостью поглаживал, и гонором деревенского задиры, дорвавшегося до власти. Ему нравилось унижать. Не по приказу, не за провинность, а просто так, от скуки и желания самоутвердиться за счёт тех, кто не мог ответить.

Юсуф любил прохаживаться вдоль террас, поигрывая короткой плетью. Он шпынял рабов, пинал переполненные кувшины, требуя набрать заново, отпускал сальные шуточки на турецком.

Я стискивал зубы и молча таскал воду. Глина кувшина натирала плечо, пот разъедал глаза, а голос Юсуфа зудел в ушах, как комариный писк. Я учился отстраняться. Переводить злость в мышечную работу, растворять её в физической усталости. Ментальное равновесие — штука хрупкая. Если я позволю этому мелкому пакостнику выбить меня из колеи, я проиграю. Моё состояние зависит от того, как я сам воспринимаю ситуацию. Он не вершитель судеб, он вредное насекомое.

Однажды после полудня, когда солнце жарило особенно яростно, мы с Лукьяном поднимались по узкой тропе с полными кувшинами. Толмач споткнулся о выступающий корень. Ноги у него подкосились, кувшин выскользнул из потных рук и грохнулся на камни, разлетевшись вдребезги.

Вода широкой лужей хлынула прямо под ноги стоявшему поблизости Юсуфу.

Охранник взвился, как ошпаренный. Дорогие сапоги из мягкой кожи потемнели от влаги.

— Собака! — заорал Юсуф, побагровев от ярости.

Он с размаху пнул распростёртого на земле Лукьяна по заднице. Толмач охнул, вжавшись в пыль. Юсуф замахнулся плетью.

Я стоял в трёх шагах. Руки сами собой опустили кувшин на землю. Мышцы напряглись в готовности к броску. Расстояние — полсекунды. Перехватить руку, развернуть кисть на излом, ударить коленом в пах. Вся комбинация пронеслась в голове чётко и ясно.

Но Лукьян, заметив моё движение, отчаянно замахал руками.

— Прости, господин! Пожалуйста, прости! Пощади! Affet, efendi! — залопотал он, чуть ли не целуя сапоги охранника. — Моя вина! Я всё уберу!

Напряжение нарастало…

Глава 26

Юсуф, насладившись мольбами, брезгливо сплюнул, отвесил Лукьяну звонкий подзатыльник и пошёл прочь, бормоча проклятия неуклюжим гяурам.

Я медленно выдохнул, разжимая кулаки.

Вечером, когда мы скребли миски, я подсел к толмачу.

— Слушай меня внимательно, Лукьян, — сказал я ровным, лишённым рефлексии голосом. — Я не знаю, надолго ли меня хватит. Я стараюсь держать дзен и быть в гармонии со всем этим дерьмом. Но несправедливость я терпеть не приучен, а когда обижают слабых — у меня падает планка.

Лукьян испуганно заморгал, озираясь по сторонам.

— Рано или поздно этот молоденький петух с усиками нарвётся, — продолжил я, глядя прямо в глаза толмачу. — И когда я начну отрывать ему голову, сделай милость — держись подальше. Не лезь под горячую руку, чтобы тебе тоже не досталось.

Толмач покачал головой, в его взгляде была усталость много повидавшего человека.

— Не горячись, есаул. Побереги силы. Один удар, одна капля крови этого Юсуфа — и тебя забьют палками в назидание остальным. Мы не на