Ясырь 1 - Ник Тарасов

Я попытался сделать лицо попроще, сгорбиться, изобразить немощность. Но, видимо, школа Станиславского в моём исполнении дала сбой. Или просто мои плечи, раздавшиеся после недель гребли, говорили сами за себя.

Реис остановился. Он неспешно повернул голову, разглядывая меня, как мясник разглядывает отличный окорок. Потом перевёл взгляд на Лукьяна, скривился, и снова вернулся ко мне.

У меня пересохло в горле. Галера. Опять. Этот запах тухлого дерьма, этот бесконечный скрип, удары плетью… Нет. Только не туда. Ведь мы же уже проданы для виноградников.

Реис крикнул и сделал жест рукой, подзывая кого-то. К нам тут же из торговых рядов вынырнул наш хозяин, Мехмед. Он явно знал этого человека — поклонился низко, но без раболепия, скорее с уважением к статусу.

Начался разговор.

Они стояли в пяти шагах от нас. Реис говорил отрывисто, рубя слова ладонью. Мехмед слушал, поглаживая бороду, и отрицательно качал головой.

— Лукьян, — процедил я сквозь зубы. — Ну что там?

Толмач, бледный как полотно, зашептал:

— Тот, с серьгой… говорит: «Хороший материал. Готовый гребец». Спрашивает сидел ли уже на весле и цену.

— А наш?

— Наш… наш говорит: «Не продаётся. Самому нужен». Врёт, что ты мастер по дереву, каких свет не видывал.

Реис рассмеялся. Громко, лающе. Он подошёл ко мне вплотную. От него пахло дорогим табаком. Он протянул руку и бесцеремонно сжал моё плечо, проверяя мышцу. Я заставил себя стоять смирно, хотя кулаки сжались сами собой.

— «Какой к шайтану мастер по дереву? У него руки весло помнят. Отдай, Мехмед. Дам хорошую цену».

— Сколько? — спросил Мехмед. В его голосе прорезался торгашеский интерес.

Они начали торговаться.

— Реис предлагает… мало, — продолжал шептать мне Лукьян. — Говорит, шрамов много на спине, товар порченый. Просит уступить.

Мехмед изменился в лице. Улыбка исчезла, брови сошлись на переносице. Оскорбился. Не за меня, конечно. За себя. Ему предложили гроши, как какому-то нищему старьёвщику.

Наш хозяин выпрямился, убрал руки за спину и заговорил быстро, с жаром, тыча пальцем в небо.

— Ругается? — догадался я.

— Ага, — Лукьян едва заметно выдохнул. — Говорит, за такие деньги и говорить не о чем. Говорит, он лучше тебя в море утопит, чем за бесценок отдаст. Гордый…

Реис презрительно сплюнул под ноги Мехмеду. Бросил короткую фразу, развернулся на каблуках и пошёл прочь, даже не оглянувшись.

Мехмед смотрел ему вслед, красный от гнева, что-то бормоча под нос. Потом резко повернулся к нам и рявкнул на подручных:

— Уводите! Хватит здесь торчать!

Я прикрыл глаза. Ноги стали ватными. Пронесло. Обыкновенная человеческая жадность и уязвлённое самолюбие спасли меня от возвращения в ад. Спасибо тебе, Мехмед, за твою скаредность. Пусть она цветёт и пахнет.

Мы двинулись к выходу с площади. Толпа снова сомкнулась вокруг нас, густая, потная, шумная.

Мы уже почти вышли к воротам, ведущим в нижний город, когда я увидел его.

Впереди, метрах в пятидесяти, поток людей разделился, пропуская колонну рабов, которых гнали в сторону порта. Их было человек двадцать. Одинаковые серые рубахи, одинаковые опущенные плечи.

Но одну спину и походку я узнал бы из тысячи. Он тоже оказался здесь, к моему удивлению.

— Данила… — вырвалось у меня.

Голос утонул в шуме базара, но, клянусь, он почувствовал. Или просто совпадение?

Человек в колонне повернул голову. Медленно, с усилием, будто шея заржавела.

Наши взгляды встретились.

Между нами гудела толпа, орали ослы, торговались купцы. А мы смотрели друг на друга через этот людской океан, как два корабля, которые расходятся курсами навсегда.

Его лицо осунулось ещё больше, скулы обтянуты пожелтевшей кожей, глаза запали. Но в них не было страха. Была пустота. Та страшная, спокойная пустота человека, который уже всё понял и всё принял.

Он увидел меня. Увидел, что меня уводят в город, вверх, прочь от моря.

Уголки его губ дрогнули. Не улыбка, нет. Тень мысли.

Он дёрнул связанными руками вверх, насколько позволила веревка. Короткий жест. «Бывай, брат». Или «Не забывай».

Надсмотрщик тут же огрел его древком копья по спине. Данила пошатнулся, но не упал. Он отвернулся и побрёл дальше, в сторону серых, качающихся на воде силуэтов галер.

Я стоял как вкопанный, пока Лукьян не дёрнул меня за цепь.

— Есаул… Идти надо. Они уже злятся.

Я сжал зубы так, что они чуть не треснули. Внутри клокотала ярость — горячая, бессмысленная, едкая. Хотелось рвать цепи, крушить этот проклятый город, жечь эти корабли. Но я сделал шаг. Потом другой.

— Держись, Семён, — тихо буркнул Лукьян, прижимаясь плечом к моему плечу. — Главное — живы. Не потеряй себя. Ты ж кремень.

Я кивнул, не глядя на него. Кремень. Только об этот кремень жизнь высекает искры боли.

Мехмед, закончив свои дела и выпустив пар после неудачного торга, ждал нас у окраины базара. Здесь уже стояли наготове три навьюченных ослика, флегматично жующих колючки.

— В связку! — скомандовал подручный Мехмеда.

Нас всех сковали попарно, меня, ожидаемо, пристегнули к Лукьяну. Щелчок замка прозвучал почти по-домашнему. Мы посмотрели друг на друга и криво усмехнулись.

— Ну, толмач, не отставай, — сказал я, проверяя надёжность цепи. — Путь неблизкий.

Мехмед легко вскочил в седло лошади, которую ему подвели слуги. Ослики, нагруженные мешками с зерном, солью и какими-то бочонками, понуро двинулись следом. Нам транспорта не полагалось. Наш транспорт — собственные ноги.

Мы вышли из города, когда солнце уже касалось вершин гор. Дорога, пыльная и каменистая, змеёй ползла вверх, в зелёное чрево леса.

Я оглянулся назад, на Синоп, лежащий у моря, на порт, где серыми жуками застыли галеры. Где-то там, в одном из этих жуков, сейчас приковывали к веслу Данилу.

Я отвернулся к горам. Впереди была неизвестность, труд и рабство. Но там не было вёсел. И это уже было началом чего-то нового.

* * *

Дорога от побережья сразу взяла круто вверх, словно решила проверить, чего стоят наши «галерные» ноги. Это был даже не тракт, а каменистая тропа, пробитая в склоне столетиями копыт и сандалий. Камни, нагретые за день, дышали жаром, но стоило нам подняться выше, как воздух начал меняться.

Влажная, липкая духота приморского города осталась внизу. Здесь, в предгорьях, пахло иначе. Пахло прелой листвой, сырой землёй и смолой. Вековые дубы и каштаны нависали над тропой зелёным шатром, закрывая небо.

Мои лёгкие, привыкшие за последние недели фильтровать миазмы трюма, поначалу даже не могли насытиться. Я вдыхал этот густой, вкусный воздух жадно, до головокружения, чувствуя, как кислород ударяет в голову похлеще крепкой браги. Казалось, можно жевать этот эфир, настоянный на хвое и