Ясырь 1 - Ник Тарасов

варианты предстоящей казни. Но, конечно, было очевидно, что просто зарубят на месте, как бешеных псов, да и всё. Даже свинец и ценный порох не станут тратить на раба.

Матрос медлил.

Секунда растянулась в вечность…

А потом он вдруг принял задумчивый вид и отвернулся.

Повернул фонарь к соседней банке, через проход, у противоположного борта. Присел там. Посветил. Потрогал цепи.

— Burası da aynı… — начал он кричать помощнику аги, выпрямляясь.

(Здесь то же самое…)

Его голос звучал не угрожающе, а… устало. Раздражённо.

Лукьян за моей спиной судорожно втянул воздух и зашептал, давясь словами:

— Семён… Он говорит… говорит, что железо дрянь. Говорит, много где поломки колец. Удар был сильный, когда сцепились… всё полетело к чёрту.

Я моргнул, не веря своим ушам; проследил осторожно взглядом за ним.

Матрос прошёл ещё пару шагов, проверяя выборочно другие ряды. И периодически находил то же самое — либо сломанные, либо существенно деформированные кольца.

Моя теория о паршивом качестве турецкого металла оказалась не просто верной — она стала нашим спасательным кругом. У того матроса в голове не укладывалось, что можно перетереть кольца вручную. Зато он прекрасно знал, сколько казна крадёт на закупках железа, и как эти дешевые поковки лопаются от хорошего удара. Для него это было не диверсией. Это была производственная авария. Масштабная поломка инвентаря.

Он вернулся к помощнику аги, который нетерпеливо переминался с ноги на ногу у трапа.

— Эфенди, тут половина кандалов полетела, — доложил матрос (в переводе от Лукьяна), сплюнув на палубу. — Железо старое, ржавое. А тряхнуло нас знатно. Надо всё менять.

Помощник аги скривился, как будто съел лимон. Я видел его лицо в свете лампы. Никакого подозрения. Только злость бюрократа, которому подкинули лишней работы в конце смены.

— Шайтан бы вас побрал с вашим железом! — рявкнул он. — Борт течёт, люди дохнут, а вы тут с кандалами возитесь!

Он махнул рукой, отгоняя проблему, как назойливую муху.

— Потом! Сейчас всё бросай, идите к борту, к пробоине. Сначала дыру залатаем, а то потонем к гуриям. Эти никуда не денутся, бухта закрытая. Работайте тут, как закончим с корпусом.

Он развернулся и пошёл прочь из трюма. Матросы, подхватив свои инструменты, фонари и аптечку, поспешили следом. Им тоже не улыбалось возиться в вонючем трюме, когда решался вопрос плавучести судна.

Я выдохнул. Воздух вышел из лёгких с таким свистом, будто прокололи кузнечный мех. Лихорадочное напряжение, державшее меня в тонусе, схлынуло, оставив после себя пустоту и слабость.

Рядом, в этой тишине, не считая постанывания раненых, раздался звук. Громкий, раскатистый, неприличный звук.

Тих-х-х-х-пфффррр!

Данила дернулся. Я обернулся. Тимоха, наш «гроза мумий», сидел с пунцовым лицом, глядя в пространство остекленевшим взглядом. Его организм, сжатый стрессом в пружину, расслабился самым естественным образом.

Кто-то сзади хрюкнул. Потом засмеялся — нервно, истерично.

— Ну ты даёшь, брат. Дал ветру, словно из кулеврины выстрелил, — просипел Карп с передней скамьи и, не удержавшись, отвесил Гришке, который начал было хихикать слишком громко, звонкий подзатыльник. — Цыц! А ну тихо! Услышат!

— Пронесло… — прошептал Данила.

Я не понял, про Тимоху он или про нашу ситуацию, но кивнул.

— Пронесло.

Мы сидели тусклом свете, слушая, как снаружи стучат топоры, и понимали: мы получили отсрочку. Смерть прошла мимо, обдав нас своим смрадным дыханием, и пошла дальше.

Но радость была недолгой.

Часа через два, когда суматоха с пробоиной поутихла, в трюм снова пожаловали.

На этот раз пришёл другой персонаж. Грузный, потный турок в кожаном фартуке на полуголое тело. Корабельный кузнец. За ним двое подручных тащили небольшую переносную наковальню, ведро с углями (к счастью, уже раздутыми наверху, чтобы не угореть), клещи и связки новых соединительных звеньев.

Они не торопились. Работа предстояла долгая и нудная.

Кузнец деловито расставил свои принадлежности в проходе.

— Давай, по рядам, — буркнул он помощникам (как перевёл Лукьян). — Снимаем старьё, ставим новое.

Процесс пошёл.

Они подходили к каждой банке. Один подручный выбивал остатки сломанных или погнутых колец зубилом. Второй подавал новые заготовки. Кузнец, ловко орудуя клещами и молотком, продевал общую цепь через новые кольца, замыкал их и несколькими мощными ударами расклепывал штифт.

Дзынь! Дзынь! Дзынь!

Этот звук был похож на забивание гвоздей в крышку гроба. Нашего гроба.

Они дошли до нас. Я покорно вытянул ногу. Кузнец даже не глянул на меня. Для него моя нога была просто деталью, к которой нужно прикрепить «инвентарный номер». Он сбил остатки моего старого, истонченного кольца, отшвырнул их в сторону. Взял новое звено. Блестящее, жирное от смазки, толстое.

Дзынь! Дзынь!

Закончив, он перешел к Даниле. Потом к Тимохе.

Через час они закончили наш сектор и двинулись дальше.

Я сидел и смотрел на свои кандалы. Новое кольцо тускло поблескивало в полумраке. Я потрогал его пальцем. Гладкое. Без единой царапины. Толщиной в хороший палец взрослого мужика. Качественная ковка. Не чета тому пористому хламу, что был раньше.

Отчаяние накрыло меня с головой. Дни работы. Бессонные ночи. Риск. Страх. Всё пошло прахом. Мы вернулись в исходную точку, только теперь у нас было железо, которое хрен перетрёшь и за полгода, а до Кафы оставались считанные дни.

— Вот и всё, есаул, — глухо проронил Данила, глядя в пол. В его голосе не было упрёка, только бескрайняя, чёрная тоска. — Отвоевались.

— Но мы попытались, и это что-то да значит, — спокойно ответил я.

Я закрыл глаза, прислонившись виском к шершавому дереву борта. На самом деле мне хотелось заорать истошно. Хотелось биться головой о весло впереди меня. Хотелось просто сдохнуть прямо сейчас, чтобы не видеть этого краха и не чувствовать собственного бессилия.

Но потом… потом в голове что-то щёлкнуло.

Я вспомнил чайки. Вспомнил горящую галеру. Вспомнил вопли заживо сгоревших рабов, которые так и не смогли выбраться. Могло ведь быть и так с нами.

Или если бы мы попытались сбежать… Если бы мы прыгнули за борт в той суматохе… Нас бы перестреляли как уток. Или мы бы захлебнулись в волнах, не в силах доплыть.

Но мы живы. Мы здесь, в тихой бухте. Галера почти цела. Нас не убили. Цепи новые, да. Крепкие.

Но и мы не те, что были месяц назад.

«Всё, что ни делается — к лучшему», — подумал я философски. Мысль была банальной, затёртой до дыр, но почему-то именно сейчас она показалась мне единственно верной опорой.

Глава 21

Я открыл глаза и посмотрел на своих товарищей. Они были раздавлены.

— Железо новое, — тихо сказал я. — Но и мы теперь знаем, что оно