Ясырь 1 - Ник Тарасов

Мы проскочили.

Две скалы, похожие на клыки дракона, сомкнулись за кормой, отрезая нас от открытого моря и от погони. Бухта. Укрытие.

Крики казаков начали удаляться, стихать, перекрываемые шумом прибоя, разбивающегося о камни. Они не рискнули лезть в узкое горло следом за нами, опасаясь неминуемой засады в узком горле.

Галера шла по инерции, замедляясь. В трюме стоял болезненный, неутихающий гул — стоны раненых, крики покалеченных, хриплое дыхание гребцов… и ругань турков.

Я сидел, сгорбившись над веслом. Моё сердце колотилось где-то в горле. По ноге, освобождённой от натяжения цепи, бежали мурашки. Я чувствовал холодный металл разорванного кольца, касающийся кожи.

Мы были свободны. Но мы всё ещё сидели в центре вражеского лагеря, окружённые вооружённой охраной, посреди чужого моря.

И это было только начало.

* * *

Гонка закончилась так же внезапно, как и началась.

Галера доковыляла до бухты, и море здесь было иным, скажу я вам. Не синим и пенным, а каким-то маслянисто-зелёным, густым, похожим на застоявшийся суп. Водоросли длинными, склизкими лентами тянулись вдоль бортов, словно пальцы утопленников, пытающихся ухватиться за обшивку.

Мы обвисли на вёслах, как тряпичные куклы, у которых перерезали ниточки. Кто-то с передних банок просто рухнул лицом на рукоять, не заботясь о том, что дерево разбивает губы и выбивает последние зубы. Люди превратились в пустые оболочки. Резерв был вычерпан до дна, до сухой грязи.

Я сидел, вцепившись одеревеневшими пальцами в валёк, и старался просто дышать. Вдох. Выдох. Воздух казался густым, пропитанным гарью и нашим собственным потом. Пот этот тёк ручьями — жгучий, солёный, смешанный с сажей и, кажется, кровью из лопнувших мозолей. Он заливал глаза, щипал ссадины, стекал по хребту прямо в то, что условно можно назвать штанами, заставляя ещё больше ёрзать на мерзкой липкой доске.

Под ложечкой сосало от пережитого ужаса, но где-то глубже, под свинцовой усталостью, билась мысль. Острая, как игла.

Я осторожно, стараясь не звенеть, пошевелил правой ногой.

Металл цепи отозвался приглушённым скрежетом. Данила, Тихон и я были свободны. Технически.

Но ни эйфории, ни радости не было. Только вязкий, ледяной страх в груди. И лёгкий тремор. Мы сидели посреди вражеского корабля, набитого вооружёнными до зубов, разозлёнными и напуганными турками, а наш «билет на волю» превратился в смертельный приговор, если кто-то решит проверить наши кандалы.

Сверху, с помоста и палубы, донеслись отрывистые, лающие команды.

— Hasar raporu! — голос реиса срывался на визг.

Там, на палубе, царила суета. Топот ног, шуршание канатов. Лукьян, сидевший сзади, зашептал, переводя обрывки фраз, долетавшие до нас:

— Доклад о повреждениях требует… Пробоина левого борта — практически у самой ватерлинии… Вода идёт, но не хлещет… Трое левендов готовы — Аллах их прибрал… Ещё один совсем плох, кишки наружу… Трое вёсел в щепки…

Ага, помогая реису, орал, распределяя людей: кого на помпы, кого латать борт, кого готовить мертвецов к сбросу. Ему было не до нас. Пока что.

Томительно тянулись минуты. Я считал удары сердца, пытаясь успокоить пульс. Но вдруг турки направились к нам в трюм — первой возникла физиономия помощника аги. За ним следовали двое матросов. У одного в руках болталось что-то вроде аптечки и масляный фонарь, отбрасывая рваные тени по стенам, у другого — был увесистый молоток и кожаная сумка с инструментом.

У меня перехватило горло. Инструмент. Они идут не просто смотреть. Они идут чинить. А чинить на галере после боя можно только две вещи: корпус и рабский инвентарь.

— Проверить ряды! — бросил помощник (в переводе от Лукьяна), брезгливо морщась от вони, которая стояла стеной. — Кто сдох или почти — за борт. Кто цел — проверить кандалы и цепи.

Я почувствовал пронизывающую неминуемость судьбы — наверное, ту, когда у парашютиста не раскрываются оба парашюта… Вот и всё, Семён. Доигрался в Монте-Кристо и Энди Дюфрейна в «одном флаконе». Сейчас они пройдут, увидят наши сломанные кольца… и даже самые тупые сообразят, что металл сам собой так ровно не перетирается.

Не только себя, дурака, сгубил, но ещё и мужиков своей авантюрой под рубящую сталь подставил… Берни Медофф хренов.

Помощник двинулся от носа к корме. Матрос с фонарём шёл следом, освещая лица гребцов. Свет выхватывал искаженные гримасами рожи, выпученные глаза, пену на губах.

Они остановились у третьей банки. Помощник ткнул носком сапога в обмякшее окровавленное тело какого-то бедолаги с оторванной рукой и обломком дерева в шее.

— Эй!

Тишина. Тело качнулось, как мешок с тряпьем.

— Дохлятина, — равнодушно бросил турок с акцентом.

Матросы споро отцепили мертвеца — у них были ключи от замков. Тело поволокли к выходу, руку тоже нашли рядом и прихватили. Рутина. Просто списание испорченного имущества.

Таким образом, они вынесли из трюма шестерых — погибших и изувеченных, тех, кто уже доживал последние минуты. Тех же, у кого были лишь неглубокие открытые раны, полили какой-то, по всей видимости, спиртной жидкостью и наспех перевязали. Не из милосердия, а чтобы сохранить товар в рабочем состоянии и не терять в цене. После того как закончили с этим подобием медицинского осмотра, они приступили к проверке цепей и кандалов.

Шарк-шарк.

Шаги приближались.

Молоток тревожно постукивал о бедро матроса.

— Сюда свети, — буркнул второй матрос, подходя к нашему ряду.

Свет фонаря ударил мне в глаза, ослепляя. Я сощурился, стараясь придать лицу выражение тупой покорности. Сердце колотилось так, что, казалось, рёбра сейчас треснут.

Матрос нагнулся.

Он посветил на ноги Гришке, сидевшему перед нами. Гришка вжал голову в плечи. Турок нахмурился, что-то буркнул, присел на корточки.

— Kırık, — сказал он, трогая кольцо на ноге казака.

(Сломано).

У Карпа и грека кольца были погнуты, вывернуты, держались на честном слове. До излома оставалось всего ничего — ещё бы один хороший рывок, и они бы тоже освободились. У Гришки кольцо, да, было сломано.

Матрос поднял голову, посмотрел Гришке в глаза. Взгляд был подозрительный, недобрый. Он медленно перевёл свет фонаря дальше. На меня.

Луч скользнул по моим ногам. Уперся в разорванное кольцо. Потом на ногу Данилы. Потом на Тимоху.

Три сломанных кольца подряд. Ровный ряд.

Турок поднял глаза на меня. Наши взгляды встретились. В его глазах я увидел, как зарождается дикое подозрение. Он открыл рот, набирая воздух, чтобы крикнуть аге.

Я напрягся, готовый… к чему? Броситься на него? Вцепиться зубами в глотку? Глупо. Бессмысленно. Но тело само готовилось к последней драке. В голове пронеслись изуверские