Ясырь 1 - Ник Тарасов

— Наши!

Я только кивнул, не в силах разлепить рот. Горло перехватило спазмом. Наши. Здесь, посреди чужого моря, в этом проклятом деревянном гробу.

— Греби, Данила! — прошипел я сквозь зубы. — Греби, как проклятый! Ещё немного!

Барабан не умолкал. Мы летели по волнам, рассекая воду острым носом. Галеру трясло и лихорадило. С палубы слышались выстрелы: турецкие стрелки из пушек и мушкетчики, а кое-где и лучники пытались отпугнуть погоню, но чайки были трудной мишенью: низкие, вёрткие, они то пропадали за гребнем волны, то выскакивали совсем с другой стороны.

Я глянул в порт. Берег приближался с пугающей быстротой. Тёмная, скалистая гряда вырастала прямо по курсу, нависая над водой угрюмой стеной. Казалось, мы идём на таран.

Но галера вдруг резко вильнула, ложась на борт. Вёсла правого борта зарылись в воду, левого — замерли. Реис командами рулевому, навалившемуся на длинные рулевые вёсла, и плетьми надсмотрщиков, регулирующих ход по бортам, вкладывал галеру в поворот с мастерством, вызывавшим невольное уважение, смешанное с ненавистью. Он вёл судно точно в узкую щель между двумя мысами — вход в неприметную бухту, скрытую от глаз с открытого моря.

Старый чёрт знал эти воды как свои пять пальцев. Он понимал, что в открытом бою против вёртких чаек у него мало шансов, а вот в узком горле бухты, под прикрытием скал, можно и огрызнуться. Или просто бросить корабль и уйти козьими тропами в горы — но, думаю, это был самый нежелательный для него вариант.

Скалы пронеслись мимо порта так близко, что, казалось, можно дотянуться рукой. Чёрный, мокрый камень, облепленный ракушками.

— И-и-и-раз!

Ещё гребок. Ещё один.

В бухте вода была спокойнее, но мы не сбавляли ход. Чайки не отставали. Я слышал, как свистят пули, щёлкая по обшивке. Изредка глухо бухало — что-то потяжелее било в борт, с тупым ударом и дрожью по корпусу. «Похоже, фальконеты», — мелькнуло у меня в голове. Началась перестрелка.

— Сейчас, — прохрипел я, глядя на Данилу безумным взглядом. — Сейчас всё решится.

Мышцы уже не болели — они просто одеревенели, превратившись в камень. Я не чувствовал рук. Я был частью весла, продолжением этой деревянной палки. Но внутри, под слоем боли и усталости, билась одна мысль: только бы не перебили друг друга раньше времени. Только бы чайки подошли вплотную.

Потому что тогда… тогда начнётся самое интересное. И плевать на усталость. Если казаки пойдут на абордаж — я эту цепь зубами перегрызу, но своего не упущу.

* * *

Мир за бортом превратился в нарезку кадров дурного, дёрганого кино, которое крутит пьяный механик.

— И-и-и-раз! — выдыхала наша тройка, откидываясь назад.

В этот момент, на пике усилия, когда спина трещала, а жилы на шее вздувались канатами, взгляд упирался в потные, исполосованные рубцами спины впереди сидящих. Темнота трюма, вонища, перекошенные рожи соседей.

— И-и-и-два! — корпус шёл вперёд, руки толкали валёк от себя.

И вот тут, в короткую секунду обратного хода, квадрат вёсельного порта распахивал передо мной панораму ада.

Вспышка.

Ослепительное солнце, белые буруны и чёрные силуэты суден, окутанные пороховым дымом.

Темнота. Спина соседа.

Вспышка.

Фонтан воды, взметнувшийся выше мачт, и щепки, летящие во все стороны, словно конфетти на сатанинском утреннике.

Темнота.

Это стробоскопическое безумие завораживало и пугало одновременно. Я видел бой урывками, кусками, и мозг сам достраивал страшную картину происходящего.

Три турецкие галеры, наши «телохранители», остались позади. Смертники. Их реисы развернули суда бортами к набегающей волне казачьих лодок, пытаясь создать стену огня. Носовые пушки рявкнули, выплюнув облака грязно-серого дыма. Картечь.

В один из «светлых» моментов я увидел, как заряд ударил в ближайшую чайку. Сноп свинца вспорол воду, вгрызся в борт, обшитый фашинами из камыша. Пучки тростника разлетелись в пыль, борт превратился в решето. Лодку крутануло, она зачерпнула воду, накренилась. Но — дьявол их раздери! — она не пошла ко дну.

Казаки, мокрые, злые, как черти, в одних портках, уже деловито затыкали пробоины каким-то тряпьём, шкурами, собственными зипунами. Их вёсла, сбившись лишь на мгновение, снова заработали, вспенивая воду. Они не останавливались.

Это были не корабли. Это были морские осы. Ожесточённые, быстрые, вёрткие. Им было плевать на картечь, пока она не разносила их в щепки целиком.

Молодцы!

Мои мышцы уже не горели — они вышли за грань боли, превратившись в раскалённый металл. Галеру трясло. Реис гнал нас всё дальше прочь, пытаясь спасти свою шкуру и драгоценный груз, но я не мог оторваться от залихватского зрелища за бортом.

Казачья тактика во всей красе.

Они не лезли на рожон, не подставлялись под таранные удары и лобовые залпы. Чайки рассыпались веером, обходя неповоротливые турецкие посудины с флангов и кормы — там, где мёртвая зона, где пушки слепы.

Они впивались в борта, словно клещи в бычью холку.

В очередной «просвет» я увидел, как с чаек полетели «кошки» и крючья на верёвках. Железо лязгнуло о леера, зацепилось за вёсла, ломая их с сухим треском. Галеру словно спеленали паутиной.

А потом началось то, что на военном языке называется абордажем, на человеческом — мясорубкой, а на языке Валеры — жепой, причём полной.

Десятки фигурок рванули вверх по канатам, по вёслам, по бортам. Они лезли, как муравьи на банку с вареньем, только вместо сахара их ждала сталь. На палубе турецкой галеры, шедшей метрах в ста от нас, закипела рукопашная. Левенды в кольчугах пытались рубить их саблями, сталкивали обратно в воду, стреляли в упор из пистолей. Но на место одного убитого донца вставали двое.

Звук долетал до нас с запозданием, приглушённый плеском волн и стуком собственного сердца в ушах. Но даже так я слышал этот гул. Лязг металла. И вопли. Нечеловеческие вопли резаных, колотых, умирающих людей.

— Мать честная… — выдохнул Данила где-то сбоку, не сбиваясь с ритма. Он тоже это видел.

Но самое жуткое было впереди.

Две чайки подошли к соседней галере почти вплотную, борт о борт. Я увидел, как казаки, размахнувшись, швыряют на турецкую палубу какие-то горшки. Глиняные, пузатые.

Они разбивались с глухим звоном.

А через секунду галера вспыхнула.

Это не был обычный огонь, который разгорается робко и постепенно. Нет. Пламя, жадное, рыжее, с чёрной копотью, рвануло вверх стеной, словно судно облили бензином. Казачий «коктейль Молотова» XVII века — смесь смолы, серы и пороха. Жидкая смерть.

Огонь потёк по палубе, охватил такелаж, лизнул свёрнутые паруса, которые мгновенно вспыхнули факелами.

У меня перехватило дыхание. Горло сжало ледяной рукой ужаса.

Сквозь вёсельные порты горящей