Ясырь 1 - Ник Тарасов

палубе загрохотали десятки ног. Топот слился в сплошной гул, перекрываемый лязгом выхватываемого железа и хриплыми, лающими приказами. И тут сквозь этот хаос прорвалось одно слово. То самое, от которого сердце сначала споткнулось, пропустив удар, а потом заколотилось о рёбра, как пойманная птица в клетке.

— Kazak! Kazak şayka! — надрывался матрос где-то на корме, захлёбываясь собственной слюной и страхом.

Казак. Чайка. Было несложно догадаться и без Лукьяна.

Я метнулся к вёсельному порту, натянув цепь до предела. Квадрат света выхватывал кусок предрассветной мглы, серой и зыбкой, как скисшее молоко. Но там, на границе воды и неба, уже происходило движение.

Из утреннего тумана, подсвеченного первыми, робкими лучами солнца, выныривали тени. Длинные, приземистые, хищные. Они шли низко над водой, словно морские змеи. Один силуэт, второй, пятый… Я начал считать, сбился на десятке, начал снова. Пятнадцать? Двадцать? Целая стая.

Казачьи чайки.

Я узнал их мгновенно, хотя видел раньше только на картинках в учебниках истории да слышал в байках пластуна Никифора. Плоскодонные, юркие, с бортами, обшитыми пучками камыша — фашинами, которые и стрелу задержат, и пулю на излёте, и дополнительную плавучесть дадут. Мачты невысокие, паруса похожи на крылья гигантских бабочек, но сейчас они шли на вёслах. И шли страшно — быстро, слаженно, целеустремлённо. В каждой лодке сидело человек по пятьдесят таких же, как я, только свободных, уверенных и вооружённых до зубов. Для них наша неповоротливая галера была не грозным военным кораблём, а жирной, неповоротливой свиньёй.

По трюму пронёсся новый звук. Раньше я ненавидел его всей душой, мечтал, чтобы этот инструмент рассохся или сгорел, но сейчас, впервые за недели плена, он вызвал во мне дикий, почти щенячий восторг.

Тр-р-р-р-р-р!

Барабан бил не мерно, не размеренно. Он захлёбывался. Дробь была такой частой, что удары сливались в сплошную трель, напоминающую пулемётную очередь. Мальчишка-барабанщик на носу колотил с остекленевшими глазами, словно от этого зависело, взойдёт ли сегодня солнце. А для него оно, по сути, и зависело.

Это был сигнал «полный ход». Аварийный режим. Форсаж. Спасай свою жепу, кто может.

Глава 19

Дверь кормовых кают распахнулась с треском. На помост вылетел наш реис, ага, его заместитель. Кушак ага застёгивал на ходу, тюрбан съехал набок, а лицо… О, это лицо стоило того, чтобы его запомнить. Вся его обычная надменная невозмутимость, вся эта маска хозяина жизни слетела, как шелуха. Под ней остался голый, липкий страх. Реис, судя по его жестам, эмоционально отдал приказ аге, чтобы мы поднажали.

— Р-р-работать! Собаки! Гяуры! Грести! — заорал он, срывая голос.

Его помощники заметались по проходу. Плети засвистели в воздухе, но теперь они били не прицельно, не в наказание за ошибку, а веером, вслепую, просто чтобы вогнать в нас ужас и заставить двигаться быстрее мысли.

Я вцепился в рукоять весла. Вода рванулась навстречу лопасти.

— И-и-и-раз!

Рядом со мной Данила и Тимоха, даже не сговариваясь, рванули валёк на себя с такой силой, что дерево заскрипело. Трюм наполнился рёвом. Девяносто глоток хрипели, выдыхая воздух при гребке. Девяносто спин сгибались и разгибались в едином порыве.

Галера вздрогнула всем корпусом. Я почувствовал эту вибрацию задницей, позвоночником, зубами. Огромное деревянное корыто, инертное и ленивое, вдруг ожило, стряхивая с себя оцепенение. Вода за бортом закипела, превращаясь в белую пену. Вёсла входили в море с такой яростью, что отдача била в плечи, как удар кувалдой по наковальне, но мы не останавливались.

Сквозь порт я снова глянул на море. Картина менялась с калейдоскопической быстротой.

Наш караван рассыпался. Семь галер, которые ещё вчера шли гордым строем, теперь напоминали стайку тараканов, застигнутых вспышкой света и занесённым для удара тапком на кухне ночью.

Три судна, что шли замыкающими, начали неуклюжий разворот, выстраивая линию бортами к наступающим чайкам. Смертники. Их задача была ясна даже мне, сухопутной крысе: принять бой, задержать, дать время остальным.

А наша галера и ещё три счастливчика рванули к берегу. Наш реис выбрал единственно верное решение для спасения своей шкуры и дорогого груза. Бежать. Бросить товарищей и бежать.

— Навались! — прохрипел я, чувствуя, как пот заливает глаза едкой солёной плёнкой. — Быстрее, мужики! Сейчас будет жарко!

Барабанщик на носу, кажется, впал в транс. Его руки мелькали так быстро, что их было не разглядеть. Темп стал убийственным. В обычном режиме мы бы сдохли через десять минут такой гонки, лёгкие просто разорвало бы, а сердце выскочило через глотку. Но адреналин, мобилизующий силы, — лучшее топливо. Мышцы горели, в глазах плыли красные круги, но тело работало, работало, работало.

Грохнуло.

Глухо, раскатисто. Первый залп.

Я скосил глаза назад. Три турецкие галеры окутались клубами дыма. Белые фонтаны воды взметнулись среди казачьего строя. Одна из передовых чаек, получив прямое попадание ядром, резко клюнула носом и завалилась на бок. Крошечные фигурки людей посыпались в воду, как горох.

Но остальные даже не сбавили ход. Они рассыпались веером, как горсть ртути на стекле, обтекая зону обстрела. Манёвр был выполнен с пугающей, завораживающей синхронностью.

С верхней палубы донеслись истеричные вопли:

— Sağdan! Sağdan geliyorlar!

— Справа! Справа заходят! — любезно перевёл Лукьян за спиной.

Я увидел это сам. Несколько чаек, самых быстрых и наглых, проигнорировали заслон из трёх галер. Они просто обошли их по широкой дуге, предоставив разбираться с замыкающими своим товарищам, а сами устремились в погоню за нами. Казаки — народ ушлый. Они прекрасно понимали: те, кто драпает, везут самое ценное. Или просто не хотят драться. А значит — они добыча.

Расстояние сокращалось. Ещё полчаса назад это были точки на горизонте. Теперь я мог различить отдельные фигуры на палубах чаек. Я слышал их.

Над водой, перекрывая плеск волн и скрип уключин, нёсся многоголосый, дикий вой. Это был не просто крик. Это был рёв охотников, загоняющих зверя. Гнусавый, высокий, переливающийся звук, от которого кровь стыла в жилах у турок и закипала у нас.

И в этом рёве начали проступать слова. Русские. Родные. Грязные, матерные, грубые, но такие прекрасные, что хотелось плакать.

— … мать! Навались, братцы!

— … режь турку!

— … не уйдёт, поганый пёс!

От этих звуков по спине пробежала горячая волна, выжигая усталость. Глаза защипало. Может, от пота, а может, и нет.

Данила, сидевший рядом, дёрнулся, сбившись с ритма на долю секунды. Его серое, измождённое лицо, превратившееся за эти недели в бесстрастную маску раба, вдруг треснуло. Губы задрожали, обнажая жёлтые зубы, ноздри раздулись. В глазах, в этих потухших угольках, вдруг вспыхнуло пламя. Живое, яростное, голодное.

Он резко повернул голову