Ясырь 1 - Ник Тарасов

Рядом с ним возился Гришка. Молодой, горячий казак, лет двадцати, не больше. От него прямо-таки фонило злостью. Этот парень был похож на сжатую пружину, готовую распрямиться и выбить кому-нибудь глаз. Он не смирился. Он каждый день смотрел на спину надсмотрщика с таким выражением, что я удивлялся, как у турка роба на спине не дымится.

Третьим в их ряду сидел грек. Старик-рыбак, которого сцапали где-то у крымского берега. Имени его я не выговорил бы даже с поллитрой, да и по-русски он знал полтора слова. Но язык жестов понимал отлично. Когда наши взгляды встречались, он медленно прикрывал веки и кивал, и в этом жесте было больше понимания, чем в иных философских трактатах.

И был ещё один. Сзади.

— Семён… — раздался едва слышный сип за моим плечом. — Спишь?

Лукьян. Посадский из-под Белгорода. Мелкий, вёрткий мужичонка с лицом, похожим на печёное яблоко. До плена он промышлял каким-то хитрым ремеслом, то ли кожевенным, то ли скорняжным. Физически он был слабее нас всех, но выживал за счёт ума. Цепкого, живого, изворотливого.

— Не сплю, — отозвался я, не поворачивая головы, глядя прямо перед собой в темноту. — Чего тебе?

— Турки сегодня бочки катали на палубе, — зашептал Лукьян быстро, глотая окончания. — Я считал. Воды много запасли. И сухарей мешки таскали. Значит, идти нам ещё долго.

Наблюдатель хренов. Но полезный.

Разговоры эти были опасной игрой. Правила я усвоил быстро и вбил их в головы соседей: шептать только на выдохе, смотреть в пол, не жестикулировать. Если караульный зашевелится или поднимет фонарь — мгновенно «умираем», изображая глубокий сон.

За трёп здесь били больнее, чем за лень. А если ага решит, что мы сговариваемся, — секир-башка всей группе. Им проще новых купить по дешёвке, чем рисковать бунтом.

— Куда прём-то, есаул? Как думаешь? — спросил Гришка с передней лавки, не оборачиваясь. Голос у него дрожал от сдерживаемой ярости. — Неужто в сам Царьград?

Я пожевал пересохшими губами. Вкус во рту стоял мерзкий, словно я неделю жевал медную проволоку.

— Нет, не Царьград, — ответил я тихо. — Берег идём. Слышал я давеча, как кормчий с агой перебрехивались. Кафа.

Слово упало в темноту, как камень в колодец.

Кафа. Феодосия.

Для них это был просто звук, обозначающий ад. Для меня — географическая точка на карте, знакомая по курортным проспектам будущего. Только вместо пляжей, сладкой ваты и пахлавы нас там ждал крупнейший невольничий рынок Причерноморья.

— Кафа… — эхом отозвался Данила. — Слыхал я про неё. Турок-водонос, когда пить давал, тоже пальцем на юг тыкал и скалился: «Кафа, Кафа».

— Далеко это? — спросил проснувшийся Тимоха в темноту.

— Недели две морем, коли ветер попутный и шторма не будет, — подал голос Карп. Он говорил редко, веско, как гвозди забивал. — А коли встречный, так и месяц можем болтаться.

Перспектива болтаться месяц на этой вонючей лохани, прикованным к доске, с рационом из проса, рыбьих голов и не вполне свежей воды, никого не вдохновила. По рядам прошел глухой стон.

— За две недели мы тут все передохнем, — сплюнул Гришка. — Надобно что-то делать.

Вот оно. Главное. То, что висело в спёртом воздухе трюма плотнее, чем запах нечистот.

Желание свободы.

Я чувствовал его кожей. Оно исходило от Данилы, который до боли сжимал кулаки, вспоминая дочек. От Гришки, готового грызть глотки. От Карпа, который при каждом удобном случае ощупывал звенья цепи, ища слабину в ковке. От Лукьяна, который считал бочки.

Все хотели спастись. Все понимали, что рынок — это ещё хуже. Там нас разделят, растащат по разным углам Османской империи, и ищи ветра в поле. Галера — наш единственный шанс, пока мы вместе, пока мы — кулак.

Но между «хочу» и «могу» плескалось Чёрное море и лежала проклятая сталь.

Данила вздохнул так, что рёбра хрустнули.

— Лишь бы выбраться… Хоть ползком, хоть по дну морскому, а к своим бы… Не могу я тут. Душа сохнет.

— Я бы этого агу зубами рвал, — прошипел Гришка. — Пусть потом убьют, но хоть одного с собой забрать.

— Тихо вы, — осадил их Карп. — Караульный шевелится.

Мы замерли. В дальнем конце прохода турок завозился, зевнул, шаркнул сапогом по доскам, поправляя фитиль в фонаре. Тень от балки качнулась, пробежала по нашим лицам, словно щупала: кто тут не спит?

Я прикрыл глаза, изображая спящего, но мозг работал чётко, холодно, перемалывая цифры.

Я считал. Уже не в первый раз.

Всё время в «турне», гребок за гребком, я занимался инвентаризацией.

Нас здесь около девяноста рыл. Гребцов. Основная масса — свежее «мясо», вроде нас, полоняники с последних набегов. Злые, не сломленные, готовые на риск. Есть с десяток «старых» — те, кто сидит на вёслах давно. У этих взгляд потухший, воля выбита плетью, они лишнего движения не сделают. На них надежды нет, но и мешать не станут.

Против нас — экипаж. Человек двадцать левендов, может, двадцать пять (нет возможности видеть всех в полном составе). Сабли, ятаганы, луки. У командиров на корме есть пистоли. Плюс матросы, но те в драку особо не лезут, их дело — паруса. Но могут подсобить своим в случае чего.

Девяносто против тридцати или тридцати с лишним

Соотношение, казалось бы, в нашу пользу. В рукопашной, в тесном пространстве, масса решает. Задавили бы числом, затоптали, задушили бы цепями. Ярости у нас хватит, чтобы разнести эту посудину в щепки.

Но есть одно жирное, ржавое «но».

Цепи, которыми мы все скованы.

Я скосил глаза вниз, на свою лодыжку. Толстое, грубое кольцо. Общая цепь, пропущенная сквозь ушки, уходит в закреплённый на борту рым и запирается на замок в начале и в конце ряда. Ключи у надсмотрщиков.

Без ключей мы — просто рыбы в консервной банке. Яростные, опасные, но обездвиженные шпроты. Мы можем орать, можем бить веслами по воде, но до горла врага не дотянемся.

Вся наша сила, вся наша ненависть упирается в эти проклятые куски железа.

— Цепи, — прошептал я едва слышно, когда караульный снова затих.

— Что цепи? — не понял Лукьян сзади.

— Проблема не в турках, — ответил я, глядя на мерцающий фитиль фонаря. — Охрану мы бы смяли. Проблема в том, как снять железо. Пока мы прикованы — мы не бойцы. Мы мишени.

Карп хмыкнул в темноте.

— Верно мыслишь, есаул. Был бы инструмент… Что-то вроде зубила да молотка. Или крепкий кусок железа. Я бы звено перебил или кольцо. Ржавые они, вроде слабые. Но голыми руками не возьмёшь.

Инструмент. Зубило. Молоток. Обломок железа. Ага… ещё пилу-болгарку извольте.

В нашем нынешнем положении это звучало как