Не дёргайся, граф! Снимаю! - Светлана Томская

В комнате было прохладно, поэтому я начала бодро с махов ногами и вращения рук, осторожно, чтобы с непривычки не устроить себе растяжение.

Бросив покрывало на пол, попыталась качнуть пресс. Результат огорчил. Для Катиных мышц это упражнение стало сюрпризом. Выпады с собственным весом тоже не пошли, то есть любая силовая нагрузка была для этого тела в новинку. Оно вообще реагировало не так, как моё. Моё знало свои пределы. А в этом я ощущала себя, как в чужой квартире.

Придётся начать с чего-то полегче, с обычной суставной гимнастики.

После разминки, я рискнула вспомнить Сурью Намаскар. На этот раз обошлось без головокружений. Правда, стоять в планке нетренированные руки отказались, зато гибкость оказалась куда лучше моей. И мышцы на осторожное растягивание отреагировали с благодарностью.

Я немного поэкспериментировала. Хм, если заниматься регулярно, можно будет и на шпагаты сесть. Ясное дело, что демонстрировать свои достижения будет некому. Не помню, чтобы Наташа Ростова и прочие дамы из русской классики уделяли внимание физкультуре.

Интересно, а чем тут люди вообще занимаются в плане здоровья? Или расчёт только на природные ресурсы организма?

С каким генетическим набором родился, то и принял как данность. А дальше: сколько на роду написано, столько и проживёшь. «На роду» — может, в этой фразе и заключается намёк на генетику?

Я немного покрутила в голове эту мысль, но почти сразу же поняла, что пытаюсь натянуть сову на глобус. Сюда же относились и воля божия, и несчастные случаи. В общем, мне, вчерашнему материалисту, лучше не думать в эту сторону. Только время терять.

У меня и другие дела есть.

Желудок заурчал, подтверждая, что есть. Вчерашний ужин был уже усвоен выздоравливающим молодым организмом. И неплохо было бы подкрепиться.

Увы, не двадцать первый век, когда ночью можно было совершить налёт на холодильник и соорудить бутерброд с сыром или колбасой, а лучше и с тем, и с другим вместе, да ещё в микроволновке сыр расплавить. М-м-м… И чашечку кофе…

Я одёрнула себя. Не всё сразу. Вот стану совершеннолетней, разовью своё дело, то есть «Светопись», перееду в родительский дом, который, как оказалось, не в залоге, тогда и буду свои порядки заводить. А пока надо доделать вчерашнее.

После утренней зарядки тело быстро остыло. Сидеть за столом у окна в таком виде — это подписаться на новый виток болезни.

Не-е-т, вот уж это я поняла с первого же дня: болеть в этом веке не стоит.

Пришлось лезть в комод. В третьем ящике сверху нашлась тёплая тёмно-серая шаль, очень пушистая и немного колючая местами — такие в девяностых бабки на железнодорожных станциях продавали.

Я достала из-под кровати войлочные тапочки, закуталась в шаль и подошла к окну.

Открыла ставни. Людей на улице почти не было: мужик, тащивший за собой гружёные сани и женщина с узлом в руках.

Небо в одной стороне чуть порозовело, то есть солнце ещё не взошло, но было уже на подходе. Над трубами в домах напротив строго вверх тянулись столбики дыма. Значит, безветренно. Жаль, я не художник. А фотография этого времени нежные пастельные тона не передаст. Никакие не передаст. И едва ли у меня получится выйти на цветное фото. Если память мне не изменяет, то это случится уже в двадцатом веке и то не в самом начале.

Я постояла некоторое время, глядя на этот неторопливый, ещё не совсем проснувшийся город. И неожиданно ощутила то ли притяжение, то ли надежду. Город мне нравился. Но получится ли у меня прижиться в нём?

Пока что главным чувством было одиночество, куда более сильное, чем там в моём времени.

Там остались друзья. И пусть у каждого была своя жизнь, но можно было встретить и пообщаться. Остался, правда, и короткий неудачный брак, о котором не стоило сожалеть. Остались и мои тридцать девять без перспектив нового брака и возможности иметь детей. Во всяком случае именно это стало причиной развода. Мой бывший муж в новом браке очень быстро обзавёлся потомством, доказав, что дело было во мне.

Я достала из нижнего ящика комода свои бумаги, подвинула к себе чернильницу. Один чистый лист положила справа, чтобы расписаться.

Несмотря на тапочки, ногам было прохладно. Не мудрствуя, я подняла с пола покрывало, что использовала для утренней физкультуры, обернула себя до пояса и села за стол.

Поехали.

Пара строк на чистом листе, просто чтобы убедиться, что новый почерк мне не приснился. Рука выполняла привычные действия: окунала перо в чернильницу, касалась кончиком пера края, чтобы снять излишки, выводила ровные красивые буквы. Можно было возвращаться к конторской книге.

Декабрь и январь я перенесла с отчётов Карла Генриховича быстро.

Затем взяла чистый лист и заново принялась считать уже не приблизительно, как в кабинете Дмитрия Александровича, а основательно и точно. Несмотря на то, что последние годы я пользовалась калькулятором, старые школьные навыки не выветрились. Тем более, что счёт был самым простым.

Я уже заканчивала, когда вдалеке ударил колокол: раз, другой, а потом над городом разнёсся нарастающий перезвон — густой, многоголосый, заполнивший всю улицу.

Я оторвалась от работы, вслушиваясь. А ведь красиво, по-настоящему душевно.

Ещё не стих над улицей гул перезвона, как скрипнула дверь. Вошла Марфа Григорьевна, всплеснула руками.

— Катерина Павловна, вы всю ночь не спали что ли?

— Спала. — Я подняла голову от конторской книги. — Просто встала пораньше. Сейчас досчитаю, немного осталось.

— А я пока скажу девкам, чтобы всё для умывания несли и завтрак. Полдевятого уже. Вы вроде в «Светопись» собирались?

Я с любопытством посмотрела на неё.

— А как ты время определяешь, нянюшка?

— Так колокол же только что к Часам прозвонил, стало быть полдевятого, а в девять будет ещё звон к началу литургии.

Ага. Вот они часы здешние. Надо будет приноровиться.

Я поблагодарила Марфу и уткнулась в записи.

Оставалось подвести итоги. Вчера в кабинете дяди я обошлась без января. И девяти месяцев хватило, чтобы поразить счётом и дядю, и этого важного предводителя. А январь-то оказался самым жирненьким — сто восемьдесят. Вычитает расходы и у нас получается… тысяча сто.

Тысяча сто рублей. Именно столько за десять месяцев Карл Генрихович передал Варваре Петровне, оставив себе только на зарплату и на химикаты. Причём, насколько я понимаю, чтобы получить деньги на химикаты, он каждый раз вынужден был доказывать их необходимость.

Я подчеркнула последнюю цифру. Катин отец