Не дёргайся, граф! Снимаю! - Светлана Томская

вложил в «Светопись» свою долю наследства, если я правильно поняла из ночного разговора. Карл Генрихович честно работал десять месяцев. А эти деньги просто осели в чужом кармане.

Вернулась Марфа Григорьевна на этот раз в сопровождении Глаши. Девушка принесла кувшин с водой. Пока Глаша поливала мне над тазиком, няня достала из сундука уже знакомое мне платье из тёмно-серой шерсти и разложила его на кровати.

Я вздохнула. Началось превращение меня в «сто одёжек и все без застёжек» и вишенкой на торте стал корсет. И это мне теперь придётся терпеть каждое утро? А ведь здешние дамы должно быть не задумываются об этом. Ходят по балам, по гостям. Не понимаю. Неужели к этому вообще можно привыкнуть?

Впрочем, прежде чем его окончательно затянуть, меня всё-таки накормили и только потом зашнуровали. То, что я съела совсем немного, жизнь не облегчило.

На улице было морозно, но не по-зимнему. Чувствовалось, что дело к весне. Марфа предложила взять извозчика, но я покачала головой.

— Пройдёмся. Недалеко. Моцион полезен.

Няня плотнее закуталась в своё мешковатое пальто.

А я посмотрела на неё, пытаясь понять, знакомо ли ей это слово. Что-то я совсем расслабилась. Ладно с Марфой, а если при ком-то другом не то ляпну?

Но няня покладисто кивнула. Может, и знает. На всякий случай я решила предвосхитить опасность.

— Нянюшка, если я какие-то не те слова применю, поправляй меня, пожалуйста.

— Да откуда ж мне все слова знать? Катя тоже, бывало, то одно, то другое немецкое слово скажет.

— Моцион — это скорее французское.

— Для меня всё одно хранцузское или немецкое. Всё басурмане.

М-да, негусто с подстраховкой. Значит, рассчитывать особо не на кого. Придётся самой следить за каждым словом.

Мы не спеша шли по уже знакомой мне улице, только по другой стороне для разнообразия.

Большая Торговая жила своей утренней жизнью. Людей, пока я считала да завтракала, стало значительно больше. Скрипели полозья проезжающих саней, из пекарни тянуло свежим хлебом, дворник неторопливо скрёб тротуар лопатой.

Я шла и дышала морозным воздухом. После душных комнат — хорошо.

У мясной лавки что-то оживлённо обсуждали две женщины в таких же мешковатых пальто, как у Марфы. Рядом с ними переминался с ноги на ногу мальчишка с большой корзиной. Наверное, он сопровождал одну из женщин. Мальчик явно замёрз, но кумушки зацепились языками и никак не могли наговориться.

И наконец, я увидела знакомую вывеску «Свѣтопись Вересаевъ». До неё оставалось ещё два дома, когда из двери вышли двое мужчин. Одного из них — Шубина — я узнала сразу же и подобралась.

Марфа шла чуть позади, и я замедлила шаг, чтобы хоть немного прикрыться ею. Очень не хотелось, чтобы Шубин меня заметил. Настроения разговаривать с ним не было.

На моё счастье купец по сторонам не смотрел, увлечённый разговором со своим спутником. Мужчины, не торопясь, дошли до угла здания и свернули за него. Только тогда я выдохнула и отважилась на переход улицы.

— Осторожнее, барышня. — Марфа придержала меня под локоть.

Это было вовремя. Я как раз одной ногой ступила на булыжную мостовую. Вес ещё не перенесла, но неустойчивость уже почувствовала. Подошва у ботинок была из толстой кожи, возможно многослойной, по крайней мере от холода защищала, а вот сцепление с поверхностью было так себе. О рифлёной резине в этом веке можно было только мечтать.

Я и по деревянному тротуару шла как по тонкому льду, а тут, помимо того, что булыжники сами по себе были коварными, кое-где припорошены свежим снегом, а кое-где поблёскивали корочкой льда, так ещё и навоз, оставленный местным четвероногим транспортом, мог оказаться неприятным сюрпризом. Хороша я буду, если сяду в кучу посреди улицы.

С поддержкой Марфы я шла словно по минному полю, семеня ногами.

Деревянный тротуар перед «Светописью» спасением не был. Нога тоже попыталась поехать по тонкой ледяной корке. Хорошо, что тут были перила.

Ёшкин кот! Травматолог двадцать первого века здесь озолотился бы.

На звук колокольчика из глубины появился Карл Генрихович — в фартуке, с тряпицей в руках. Я сразу же увидела, что он растерян.

— Доброе утро, Карл Генрихович.

— Доброго утра, Екатерина Павловна.

Он помолчал секунду, и я уже открыла рот, чтобы спросить, что случилось, но он опередил меня.

— Как же так, Екатерина Павловна… Неужели «Светопись» закроется?

Мирным нравом я никогда не отличалась. Связать посещение Шубина со словами фотографа было несложно. И я вскипела:

— С чего вы взяли? Это вам Шубин так сказал? Видела, как он выходил отсюда.

— Мне — нет, не сказал. — Карл Генрихович аккуратно сложил тряпицу, убрал в карман халата. — Посмотрел только, как на пустое место. Не один он был, с каким-то мужчиной, прежде я его не видел. Прошлись по помещениям, вроде как Фёдор Степанович ему всё показывал. Я не мог не услышать, он громко говорил: «Место, дескать, хорошее, людное. Освободится помещение первого марта».

— А причину не называл?

— Может и называл, да я не слышал, — развёл руками Карл Генрихович с горестным видом.

Я кивнула и задумалась. Раз речь о первом марта, а не о завтрашнем дне, значит, Фёдор Степанович уже понял, что финт с распиской не прокатил. Забыть, что за этот год аренда заплачена, он не мог. Успел он переговорить с тёткой или нет — неважно. Рисковать точно не будет и выселять меня раньше срока не посмеет.

А вот что будет потом?

Имеет ли он право разорвать договор в одностороннем порядке без предупреждения?

Вот я ворона. Сам договор надо было перечитать подробно. Я только и глянула, что оплата триста пятьдесят за год. А что если там ещё какие-то нюансы? Условия расторжения, штрафы… Мало ли что там прописано.

Но прямо сейчас не побежишь домой перепроверять. Вернусь — гляну. А успокоить Карла Генриховича нужно сейчас.

— Если выселят, найдём другое помещение, — заявила я, пытаясь придать своему голосу уверенности, которой на самом деле не испытывала.

Фотограф покачал головой.

— Да где ж такое найдёшь, Екатерина Павловна? Тут и окна на север специально выбраны — свет ровный, без теней. И выход в садик с обратной стороны. — Он помолчал. — Маленький садик, но там всё честь по чести. Павел Александрович лично этим занимался. Беседку под его руководством строили. Там и яблоня, и куст сирени. А позже чубушник расцветает. Можно красивые снимки делать на природе. В чём