Не дёргайся, граф! Снимаю! - Светлана Томская

я вспомнила, что я больше не Катя Игнатова, которой уже к сорока, а юная девица. Едва ли девица этого времени позволила бы себе выйти к молодому человеку в таком непрезентабельном виде. К тому же, что если он знал Катю Вересаеву в лицо?

Я понятия не имела, как могут отнестись в здешнем обществе к дворянке с активной жизненной позицией. Лучше не экспериментировать.

Так что я на всякий случай ретировалась в мастерскую и больше оттуда не высовывалась. Дел мне хватило. Я с полной отдачей погрузилась в технологию старой фотографии, наблюдая за каждым действием Карла Генриховича и задавая ему такую бездну вопросов, что он, по-моему, успокоился, поняв, что я в любом случае знаю меньше, чем он.

Вскоре подошло время нового этапа обработки: подсох снимок утреннего семейства. И я с интересом наблюдала за процессом лакировки. Вот это для меня было абсолютно новым. Можно было, как пояснил Карл Генрихович, просто поставить защитное стекло, но раскрашивать лучше по лаку.

— Да и всякое бывает. Буде разобьётся стекло, снимок будет сохраннее, а так любое прикосновение может слой повредить. — Карл Генрихович постелил чистую тряпицу на столе в дальнем углу мастерской, подальше от всех проявителей и закрепителей, и указал мне на деревянную коробочку. — Это акварельные краски. — Он открыл крышку — внутри рядком лежали небольшие ёмкости с засохшей краской. — Главное — прозрачность. Мы не закрашиваем снимок, мы его оживляем. Один лишний слой, и лицо станет неестественным, как у куклы. — Он взял тонкую кисточку, намочил, провёл по красному и сделал едва заметный мазок на блюдечке. Почти прозрачный.

— Щёки — самую малость. Губы — чуть насыщеннее. Воротник белый подчеркнуть. И не торопиться. Но это всё не раньше, чем высохнет лак.

— И сколько он будет сохнуть?

— Часа два, не меньше.

— А это уже готовые? — Я указала на три обтянутых бархатом футляра, лежащих на чистом столе.

— Вчерашние заказы, — пояснил фотограф. — Сегодня придут забирать.

— Можно посмотреть?

— Отчего ж нет. Две полностью готовы, одна пока без стекла, но это минутное дело.

Карл Генрихович уложил пластину с фотографией Тёминого семейства на тряпицу и вышел, чтобы встретить нового клиента.

А я открыла первый футляр. Семейная фотография — пожилая дама и молодой мужчина. Вероятнее всего, мать и сын. На следующей был бравый офицер с закрученными, как в историческом кино, усами.

Откинула крышку третьего и сразу же закрыла её. Сердце забилось неприлично громко.

Как же это глупо так реагировать на фотографию мужчины, с которым едва знакома.

Глава 14

Синие глаза

Я постаралась выбросить из головы предводителя команчей… то есть дворянства, и снова принялась разглядывать фотографию Тёминого семейства.

Лак сохнет два часа. Это невыносимо долго, когда всё уже готово и остаётся только ждать. Надо бы на это время чем-нибудь заняться. Выручил Карл Генрихович.

Он вернулся через полчаса, заменил плошку с маслом в красном фонаре и принялся за обработку новой пластины. Переложив её в фиксаж, Карл Генрихович отдёрнул штору и подошёл ко мне, неся в руках несколько листов бумаги.

Я с готовностью кивнула.

— Птички? Сделаю.

Хорошее дело оригами: увлекательное и отвлекательное. Каждый журавлик — около двух десятков сгибов. И всякий раз надо аккуратно совместить уголки, разгладить сгиб ногтем, полюбоваться результатом, а ещё по готовности проверить, машет ли журавлик крыльями.

Карл Генрихович периодически заходил и посматривал с одобрением на увеличивающееся поголовье птиц. Помимо журавликов я сделала несколько бабочек и три тюльпана.

Прошло уже довольно много времени. Выданная мне бумага закончилась.

— А как определить, высох ли лак? — спросила я, когда Карл Генрихович заглянул в очередной раз.

— На ощупь. — Карл Генрихович тронул краешек пластины и одобрительно кивнул. — Готово. Я сейчас. Только скажу клиенту, что его фотография получилась.

Вскоре он вернулся и ещё раз тщательно осмотрел снимок.

— Если вам интересно, Екатерина Павловна, мы могли бы прямо сейчас заняться раскраской.

— Очень интересно, — уверила его я.

Карл Генрихович взял кисточку и придвинул к себе пластину. Я затаила дыхание. Фотограф работал неспешно и аккуратно — сначала слегка мазнул по щекам, уделив больше внимания матери семейства и её дочери, создав им едва заметный румянец. Отцу и сыну раскрасил лица ближе к бледному цвету кожи — так, оживил слегка. Губы сделал более насыщенными. Подчеркнул белизну воротника у рубашки отца семейства. Кружевной воротник матери сделал более тёплым. Придал кремовый оттенок платью девочки и насыщенным синим раскрасил платье матери. Самой тоненькой кисточкой чуть тронул глаза. Только сейчас я сообразила, что у мужчины глаза были тёмные, а у матери и у детей — голубые. Я ведь это видела, но вспомнила только сейчас. А Карл Генрихович, оказывается, все эти детали зафиксировал сразу же профессиональным взглядом.

— Краску всегда лучше недобрать, чем перебрать, — приговаривал он в процессе работы. — Лишнее не уберёшь.

Я следила за его рукой. Кисточка едва касалась поверхности и тем не менее в движениях чувствовалась твёрдость.

Закончив с людьми, фотограф уже с привычной уверенностью раскрасил пейзаж на заднем фоне.

И я поняла, что это мне тоже нужно.

— Карл Генрихович, а у вас нет каких-нибудь старых неудачных снимков? Я тоже хочу так научиться.

Он кивнул.

— Как не быть. Брак всякий бывает: передержка, недодержка, пятна. Пока есть на чём снимать, я старые не смываю. Только лакированных из них всего две. А без лака покраска держаться не будет.

— А на остальных я могу попробовать процесс лакировки?

— Разумеется, Екатерина Павловна.

Фотограф встал, порылся в большой коробке на нижней полке стеллажа и выложил передо мной две пластины. На первый взгляд я даже не заметила в них огрехов. Пришлось присматриваться. На обоих неудачных снимках были дети, что подтверждало слова Карла Генриховича о сложностях работы с малышнёй.

Я с тоской подумала о том, что не очень вникала в подробности сухого желатинового процесса — откладывала на потом. А куда было спешить, если интернет был всё время под руками? А при сухом желатине выдержка короче. С детьми сразу же стало бы проще. Но что есть, то есть.

Я взяла кисточку.

Первый мазок получился слишком густым — щека престарелой дамы стала неестественно розовой.

Карл Генрихович подбодрил меня.

— Почти нормально. У мадам были очень густые румяна.

Я мотнула головой. Оправданий нам не надо. Нам нужно совершенство во