Не дёргайся, граф! Снимаю! - Светлана Томская

Медленно выдохнув, чтобы успокоить пустившееся вскачь сердце, я вдохнула и включила деловой тон:

— Всё так, Алексей Дмитриевич. У каждого человека есть индивидуальные черты. Фотографы и художники просто обязаны их подмечать.

Кажется, у меня получилось перевести разговор в профессиональное русло.

Корсаков улыбнулся, приняв тон, на этот раз без подтекста. Я даже испытала мимолётное разочарование.

— Как дела у «Светописи»? Уже разобрались?

— Почти, — коротко ответила я.

— Если возникнут затруднения юридического свойства — с арендой, с договорами — я в вашем распоряжении. Это моя прямая обязанность до вашего совершеннолетия. Вы можете обратиться ко мне через Дмитрия Александровича.

— Благодарю. Пока всё нормально. Если только…

— Если что?

— Если только нас не выселят, отказавшись продлевать аренду.

— Договор у вас есть, насколько я помню. Вы внимательно его прочитали?

Я вздохнула.

— Могут выселить, предупредив за три месяца. А я даже не знаю, есть ли в городе подходящие помещения.

— Отказать вам в аренде Фёдор Степанович в полном праве. — Корсаков развёл руками. — Разумеется, если при этом не будет нарушен подписанный обеими сторонами договор. В любом случае то, что у вас будет три месяца в запасе, хорошо. Насчёт подходящих помещений я постараюсь узнать в ближайшее время. Какие требования?

— Большие окна с северной стороны для основного зала плюс максимально закрытое помещение под мастерскую. Хорошо бы прилегающий садик. Батюшка тут всё обустроил. Боюсь, это не перенести в другое место.

— Отчего ж не перенести? — В зал вернулся Карл Генрихович с футляром в руках. — Перенести можно всё — вопрос куда. Я все помещения в округе знаю. В центре подходящих точно нет. А на окраине… кому мы там будем нужны? Вот возьмите ваш портрет, Алексей Дмитриевич. Вы точно уверены, что не хотите переснять?

— Точно.

Корсаков принял футляр у фотографа, откинул крышку и ещё раз взглянул на снимок.

— Отличная работа и… с индивидуальными чертами. — Последние два слова предводитель произнёс, как мне показалось, со скрытым смыслом, отчего меня снова бросило в жар. Хорошо, что на меня в этот момент никто не смотрел.

— С чем? — растерянно спросил Карл Генрихович.

— Оригинальный подход, говорю, — частичная раскраска, — совершенно серьёзным тоном ответил Корсаков. — Насчёт помещений я спрошу городского голову. Но всё же прежде, если не возражаете, Екатерина Павловна, я бы взглянул на договор, вдруг вы там на какие-нибудь тонкости не обратили внимания.

Хорошая мысль. Предводитель в этом наверняка лучше меня разберётся. И, вроде как, опека входит в его обязанности. Надеюсь, я ему ничего, кроме спасибо, не буду должна.

— Да, конечно, но как мне его передать вам?

— Дмитрий Александрович приглашал меня на обед в эту пятницу. Я готов после обеда в его кабинете ознакомиться с документами.

— Благодарю вас, Алексей Дмитриевич, — искренне сказала я, приседая в реверансе.

Корсаков поклонился, затем попрощался с фотографом и уже собирался выйти, когда Карл Генрихович, не дожидаясь его ухода, обратился ко мне:

— Катерина Павловна, первый клиент будет только минут через сорок. Вы, если поторопитесь, можете прямо сейчас заняться портретом Марфы Григорьевны. Всё, как вы хотели: весь процесс от начала и до конца.

Успев заметить, как удивлённо приподнялись брови Корсакова, я, не тратя ни мгновения, рванула вглубь помещения, бросив:

— Нянюшка, вперёд! Салоп снимай, мою шаль — на плечи, и в зал.

Какое же это было облегчение сбежать из-под взгляда предводителя! А мой поспешный уход и впрямь был похож на бегство.

Интересно, что он подумал? Да ладно, что хочет, то пусть и думает.

Я юркнула в подсобную комнату. Марфа, не отставая, следом за мной.

— Видано ли дело — на прислугу дорогие средства тратить, — проворчала она, пока я снимала шубку.

Я посмотрела на неё и поняла: она просто волнуется. До этого момента фотография для неё была чем-то далёким, доступным хозяевам, но не простым людям.

— Нянюшка, а у тебя есть родственники?

Я живо представила, как дам ей отпуск и она отвезёт родне свою фотографию.

— Как не быть. Сестра в деревне осталась.

— А… семья?

Само вырвалось. Я тут же пожалела, что спросила.

— Как сына в солдаты забрали, так муж запил, а зимой в сугробе замёрз.

— А сын? С ним что?

— Не ведаю. Неграмотный он, ни весточки не было. Даже жениться не успел. Двадцать лет прошло, как забрали его. А там вы родились, и ваша матушка увезла меня в город.

Я замерла. Стало трудно дышать. Получается, у Марфы никого не осталось, кроме Кати Вересаевой.

— Прости меня, — прошептала я.

Няня внимательно посмотрела мне в лицо и неожиданно улыбнулась тёплой улыбкой, от которой морщинки лучиками разбежались вокруг глаз.

— Чего уж там. Господь знает, как лучше.

А я неожиданно поняла для себя, что теперь в этом мире и времени я отвечаю не только за себя.

В подсобку заглянул Карл Генрихович.

— Екатерина Павловна, какой задник готовить?

— А что есть?

— Летний парк вы уж видели. Есть парадная лестница, как во дворце с колоннами, её очень чиновники любят. Сад с кустами роз — для дам.

Карл Генрихович покосился на Марфу, одетую в тёмно-синее строгое платье.

— Не пойдёт, — ответила я на его невысказанные сомнения.

— Морской берег с парусом на горизонте.

Я мотнула головой.

— Нет. Ещё?

— В общем-то, всё, — вздохнул Карл Генрихович.

— Ясно, а нейтральный фон есть? Светлый или тёмный.

— Как не быть, только их редко спрашивают.

Мы вышли в зал для съёмок.

Марфа Григорьевна жалась у двери, пока я не взяла её под локоть и не усадила на стул. Она снова смутилась.

— Да как же я рассядусь тут, словно барыня…

— Придётся потерпеть, нянюшка.

Я поправила шаль на её плечах, отступила на шаг, затем накинула шаль ей на голову, свободно отпустив концы вниз.

Отступив за камеру, посмотрела, что получилось.

— А давайте-ка, Карл Генрихович, попробуем чёрный задник.

— Как же, Екатерина Павловна. Платок сольётся с чёрным фоном.

— Это и хорошо. Я не платок снимать буду.

Карл Генрихович, если и хотел возразить, сдержался. И спасибо ему за деликатность. Я сейчас и без этого волновалась. Мне предстояло впервые сделать фотографию в незнакомой технике.

Никогда не любила фразу «Первый блин комом».