Не дёргайся, граф! Снимаю! - Светлана Томская

Следующая щека дамы получилась бледнее. Первую пластину будем считать пробной. Я экспериментировала с касанием, с количеством краски и воды.

Карл Генрихович подсказал мне, что невысохшую краску с лака легко смыть. И я смывала влажной тряпкой, протирала сухой и пробовала снова.

Минут через двадцать рука наконец подстроилась под новый вид работы, и я, уже не останавливаясь, без правок раскрасила вторую пластину.

— Вот это уже совсем недурно, — сказал Карл Генрихович. — Очень даже недурно. Я бы лучше не сделал. Думаю, вам нужен перерыв.

— Да я, пожалуй, схожу пообедаю. Много ещё сегодня клиентов?

— После обеда двое.

— Тогда я сейчас птичек сделаю, потом пообедаю и вернусь. — Прочитав сомнение в глазах фотографа, я поспешила уточнить: — Я не собираюсь всё время стоять у вас над душой, но мне очень нужно от начала до конца освоить процесс коллодия. Есть у меня одна идея…

Бровь фотографа вопросительно приподнялась.

— Вы ничего не слышали о сухом желатиновом процессе?

Карл Генрихович в задумчивости пожевал губами.

— Была одна статейка, — осторожно начал он. — Но там сплошь намёки и ничего конкретного. А вам удалось узнать больше?

— Пока нет уверенности, — уклончиво ответила я. — Тут только на ощупь, как в тумане. Но в начале мне нужно в процессе мокрого коллодия подробнее разобраться.

— Хорошо бы, — покачал головой Карл Генрихович.

Звякнул колокольчик, и он вышел.

Так сейчас надо помыть за собой кисточки, убрать краски и закончить с журавликами.

Я потянулась к кувшину с водой, но остановилась. Футляр с фотографией Корсакова лежал в заманчивой досягаемости. Фотография была покрыта лаком, а до стекла у Карла Генриховича руки ещё не дошли.

Кисточка уже была в руке. Я обмакнула её в синюю, разбавила совсем немного и поднесла к пластине.

Рука не дрогнула.

Два лёгких прикосновения, и глаза на портрете стали синими.

Вот какого ёшкиного кота я это сделала?

Я вымыла кисти и закрыла краски, стараясь не думать о своей самодеятельности. Подумаешь… Не понравится — переснимем.

В голове крутились одновременно два ощущения: первое — это было лишнее, второе — а что в этом такого.

Мысль же о том, как воспримет Корсаков мою самодеятельность, я старалась отогнать.

Случайно. Даже не поняла сразу, что это его снимок. Просто попался под руку, когда раскрашивала другие.

Когда вернулся Карл Генрихович, передо мной на столе лежали пять журавликов, две бабочки, и я заканчивала складывать лилию — для разнообразия.

— Ваша сопровождающая волнуется, — сказал фотограф.

Из-за его спины выглянула Марфа Григорьевна.

— Катерина Павловна, время позднее, вам бы отобедать.

Я послушно поднялась. Всё, что я могла сделать, уже сделала.

— После обеда вернусь, — повторила я в дверях скорее для няни, чем для фотографа. — И я бы хотела попробовать полностью всё сделать от начала до конца.

В глазах Карла Генриховича мелькнуло тревожное выражение.

— Но как же, Екатерина Павловна…

Ну ещё бы ему не испугаться. Я всё-таки хозяйка и если волевым решением возьмусь испортить репутацию заведения, кто ж мне помешает?

Вот только такого у меня в планах не было.

— Не беспокойтесь, Карл Генрихович, на двух ваших клиентов я не покушаюсь. Если позволите, я бы поучилась на вас или на… Марфе Григорьевне. И строго под вашим руководством.

Лицо фотографа просветлело.

— Разумеется, Екатерина Павловна. — Он впился оценивающим взглядом в Марфу Григорьевну, словно только сейчас впервые её увидел. — Может неплохой портрет получиться.

Няня всплеснула руками.

— Да что вы такое выдумываете, барышня? Оно ж всё денег стоит, чтоб на меня тратить.

— Так, обучение завсегда денег стоит, — сказал Карл Генрихович.

— Баловство это, — проворчала Марфа.

Сомнения её мне были понятны. Одно дело — я взялась за управление «Светописью», чтобы сохранить дело Вересаевых, и совсем другое, если я начну возиться с реактивами, как наёмный работник.

Хлеб у Карла Генриховича я и не собиралась отнимать, но как объяснить няне, что, пока своими ручками всё не попробуешь сам сделать, сложно придумать что-нибудь толковое для улучшения ситуации. Рассказывать ей о разнице фотопроцессов я не собиралась, да и самой пока знаний недоставало.

Домой мы шли пешком. В голове крутилась мысль насчёт серии характерных портретов, настоящих, где люди не стоят или сидят мумиями, глядя в объектив, а живых.

Взять, к примеру, Марфу: простое доброе лицо, лучики морщинок у глаз, руки неухоженные, привыкшие к труду.

Можно такой портрет сделать, что вся её жизнь в нём отразится.

Как только добиться, чтобы напряжения в лице не было? С выдержкой двадцать-тридцать секунд сложно.

Дети, опять же. Их бы в движении ловить, с мимолётными эмоциями. А для этого и нужно технологию менять и под открытое небо выходить, где света больше. Выдержка, правда, тоже не идеал. Но три-четыре секунды всё же лучше, чем двадцать.

— Нянюшка, — позвала я Марфу, когда, приняв у меня шубку, она отправилась на кухню, чтобы распорядиться насчёт обеда. — Ты сама тоже не забудь пообедать. А потом подумай, что надеть для снимка.

Марфа покачала головой. Чувствовалось, что моя идея ей по-прежнему не нравится, но ответила:

— Да что тут думать? Одно, чай, платье, в котором в церковь на большие праздники хожу.

— Шаль есть?

Она задумалась.

— Есть, только она для тепла. В люди в ней не выйти.

Ладно, шаль свою возьму.

Я поднялась наверх и в ожидании обеда первым делом полезла в комод за договором.

Как же непривычно читать рукописный текст, даже если почерк каллиграфический, тем более что пришлось продираться через «–яти». Почерк был не отцовский и тем более не Шубинский. Должно быть, договор заключался в государственном учреждении.

Интересно, а в скольких экземплярах это делают: в двух — по количеству сторон или в трёх? Ксерокопии тут не в ходу, это всё ручной труд. Оставляют они себе экземпляр или нет? Было бы неплохой подстраховкой.

Ну да ладно, с этим — потом. Я вчиталась в текст. Сумма, сроки оплаты. Увы, отец действительно подписался на оплату за год вперёд. От этого не отвертеться. Помесячно было бы удобнее.

Ага. Вот и то, что помешает Шубину выставить меня из помещения:

«В случае расторжения договора по инициативе арендодателя таковой обязуется уведомить арендатора не менее чем за три месяца до даты освобождения помещения, принимая во внимание сложность и специфику оборудования оного. При несоблюдении срока уведомления договор считается продлённым