Не дёргайся, граф! Снимаю! - Светлана Томская

молча обошёл стол и устроился в хозяйском кресле. Взял верхний лист. Просмотрел неторопливо. Видно было, как взгляд его скользит по строчкам, останавливаясь в заинтересовавших местах. Дочитав, отложил в сторону. Взял второй лист… третий.

Дядя молча наблюдал. По лицу Варвары Петровны можно было прочесть только то, что её незаслуженно обидели.

Я вздохнула. У каждого своя правда. Я ей, в принципе, не родственница, а лишний рот в семье. Хотя… лишний-то лишний, а поживилась она знатно.

— Доходы, судя по записям, неплохи, — произнёс наконец Корсаков, не поднимая взгляда. — А расходы каковы?

Дмитрий Александрович растерянно оглянулся на жену. Варвара Петровна поджала губы, словно говоря: «Сами разбирайтесь».

Ну что ж, твой выход, Катя.

Я поднялась с дивана, обошла стол и встала рядом с Корсаковым.

— Позвольте. — Я протянула руку к листу.

— Кресло Екатерине Павловне, — велел он негромко, ни к кому конкретно не обращаясь.

Но дядя отреагировал моментально, подвинув мне своё кресло. Сам пересел на диван.

Корсаков немного отодвинулся, но всё равно мы оказались слишком близко. От него пахло табаком и немного цитрусом. Интересно, это парфюм такой?

Замедлилась я всего на пару мгновений, но, видимо, тётя восприняла это как растерянность и посмотрела на меня с торжествующей усмешкой.

Вроде как: «А вот мы сейчас увидим, Катенька, на самом деле ты умная или так, выделывалась». Слова «выделывалась» в лексиконе тёти, скорее всего, не было. Но взгляд её выражал нечто подобное.

Я мысленно усмехнулась и посмотрела на лист. Мне подвернулся отчёт за декабрь. Лист, исписанный мелким красивым почерком Карла Генриховича.

— Декабрь, — произнесла я ровным голосом. — Доход — сто семьдесят рублей. Жалование Карлу Генриховичу — тридцать. На материалы для работы при моём отце уходило примерно сто пятьдесят — сто восемьдесят в год. Но учитывая то, что Карл Генрихович перешёл с дагеротипа на коллодий, думаю, стоит заложить как минимум двести. Это примерно семнадцать в месяц. Округлим для удобства до двадцати.

Корсаков хмыкнул. Держись, предводитель, я только разгоняюсь.

— Аренда, если её раскидать на двенадцать месяцев, — это двадцать девять. Ну пусть тридцать.

Я на секунду замолчала, глядя на цифры. Тридцать плюс двадцать — полтинник. Сто семьдесят минус тридцать, минус пятьдесят…

— Чистая прибыль за декабрь — девяносто рублей.

Дядя издал странный звук: то ли кашлянул, то ли поперхнулся. Только Варвара Петровна не сдалась.

— Остальные месяцы были куда скромнее, — немедленно встряла она.

— Знаю, — невозмутимо согласилась я. — Самый слабый месяц — июнь. Доход — сто сорок, на тридцать рублей меньше декабря. Следовательно, прибыль — шестьдесят. Но это исключение. С апреля по декабрь был устойчивый рост. От Ста сорока до ста семидесяти рублей в месяц. Среднее арифметическое — сто пятьдесят пять в месяц. Умножаем на девять. Я уже сосчитала сегодня. Могу сказать точно: тысяча триста девяносто. Это доход. Теперь о прибыли. Если учесть, что аренда за текущий год уплачена, и нам надо вычесть только зарплату фотографа и расходы на реактивы, то остаток составит девятьсот семьдесят рублей. И это только за девять месяцев. А у нас ещё январь этого года. Данных за него я пока не видела, но, думаю, среди этих бумаг и они найдутся.

Я замолчала. В кабинете стало тихо.

Дядя смотрел на меня с изумлением. Корсаков… тоже смотрел. Я видела это боковым зрением, но не рисковала повернуть голову в его сторону. Варвара Петровна пребывала в потрясении. Мои девятьсот семьдесят прибыли против её шестисот восьмидесяти дохода заметно отличались.

— Я впечатлён, — произнёс Корсаков бархатным голосом, и я уловила в нём уважительные нотки. — Продолжаем, Екатерина Павловна?

Я резко выдохнула и молча кивнула.

Руки Корсакова начали быстро перебирать бумаги, передавая их мне одну за другой. Я невольно засмотрелась на его длинные пальцы.

Ему бы на рояле играть… Тьфу ты… Опять я не о том.

Отчёт за апрель. Июнь. Август.

Я просматривала каждый лист и откладывала в сторону. Нужно будет разложить их по порядку.

Май. Апрель. Октябрь.

Всё вперемешку.

И вдруг знакомый корявый почерк.

— А вот и расписка! — торжествующе воскликнула я.

Варвара Петровна всплеснула руками.

— Вот странно-то! Не понимаю, как она сюда попала.

Всё-таки есть у меня сила воли. Иначе смешок задавить не получилось бы.

Я сложила бумаги аккуратной стопочкой и встала.

— Дядюшка, позвольте взять всё это к себе. А также папку с договорами и конторскую книгу. Посижу вечером, посчитаю как следует. А утром пойду в «Светопись».

Дмитрий Александрович растерянно посмотрел на Корсакова.

— Алексей Дмитриевич, как вы полагаете… справится?

Корсаков поднялся.

— Судя по тому, что я только что слышал, — сказал он, — Екатерина Павловна в этих вопросах разбирается лучше всех присутствующих. Не вижу причин сомневаться. Но вы всё же присматривайте.

Я посмотрела на Корсакова исподлобья. Что значит присматривайте? И кого назначат надзирателем?

Предводитель явно оценил мой взгляд и поспешил исправиться. Как оказалось, он имел в виду другое.

— Дело для вас новое, — извиняющимся тоном пояснил он, — к тому же нечасто юные барышни подобными вещами занимаются. Не все вас воспримут всерьёз.

Чувство собственной важности мурлыкнуло у меня в душе. Получается, этот предводитель всё-таки воспринял?

— Дмитрий Александрович может и советом помочь, и с нужными людьми свести. — Он помолчал. — Да, вчера я заглянул в «Светопись», посмотрел, как работает Карл Генрихович. Фотографию у него сделал. Вам повезло, Екатерина Павловна, что ваш отец такого мастера нашёл. Дело достойное и в хороших руках приумножится. Я со своей стороны буду рассказывать о вашем ателье знакомым.

— Спасибо, Алексей Дмитриевич, — воспрянул духом дядя.

Лицо его просветлело. Выглядел он сейчас как человек, чудом избежавший казни.

— Забирай бумаги, Катенька, — ласково сказал он. — Пусть у тебя будут. Раз Алексей Дмитриевич сказал, что ты справишься, значит, так и будет. А я чем смогу…

— Спасибо, дядюшка. И вам спасибо, Алексей Дмитриевич.

Корсаков пожал дяде руку и повернулся ко мне.

— Признаться, не ожидал подобной осведомлённости от юной барышни, Екатерина Павловна. Очень вы меня приятно удивили.

Я почувствовала себя котом Матроскиным. Но шуточку: «Я ещё и вышивать умею» — придержала.

Корсаков сделал шаг ко мне, и я по наитию протянула руку.

Взгляд синих глаз встретился с моим, а затем Корсаков наклонился и поднёс мою руку к губам.

Обоняние снова поймало аромат цитруса. Лёгкое прикосновение, и вся рука от запястья