Не дёргайся, граф! Снимаю! - Светлана Томская

У Варвары Петровны чуть глаза из орбит не вылезли.

— Заработаешь? Да когда это дворяне делами занимались? Говорю ж тебе, бестолковая, Фёдор Степанович из милости…

— Нет, тётушка, в милость купеческую я не верю. Да и не хочу я за старика идти. Даже гувернанткой у племянников лучше быть. Батюшка в гробу перевернётся, если я дворянство на сытую жизнь променяю.

Варвара Петровна побагровела.

— Перевернётся! — Голос у неё сорвался. — Да батюшка твой и сам без гроша помер, вот и всё его дворянство! Одна гордость осталась, а с гордости сыт не будешь! Чем тебе купец не угодил, чтобы ты нос задирала?

— Однако же сами вы предпочли выйти за дворянина не из богатых, — заметила я. — И для Сони, насколько я понимаю, тоже не купца ищете.

— А это тебя не касается, — отрезала тётя.

— Не касается, — миролюбиво согласилась я. — Насчёт «Светописи» я с дядей поговорю сегодня. Думаю, моих знаний арифметики хватит, чтобы разобраться: прибыль там или убытки, при том что посетителей стало больше, чем при батюшке.

Варвара Петровна побледнела. В глазах мелькнула тревога.

А ну как дядя узнает о её махинациях. А ведь он узнает, и сегодня же.

— Не думаю, что у Дмитрия Александровича найдётся время делами «Светописи» заниматься, у него своих дел много, — процедила она. — Нечего тебе его отвлекать. Иди к себе, Катерина.

— Вот потому и поговорю, что раз ему некогда, — заявила я, поднимаясь. — Сама займусь «Светописью», пока она совсем в упадок не пришла.

Поднявшись наверх, я обнаружила в своей комнате двух девиц. Одна перекладывала вещи в комоде, вторая перестилала постель. Марфы не было.

Приборка приборкой, а, кажется, я предусмотрительно листок с аргументами не оставила здесь. Хотя, возможно, это у меня уже паранойя началась.

Пожалуй, всё-таки паранойя.

Девушки быстро и качественно прибрали комнату. Я сделала вид, что смотрю в окно, но искоса на них поглядывала. Чёткие, отточенные движения. Нос, куда не надо, ни одна не совала.

В комод уложили свежее бельё вместо того, которым застелили постель. В верхний ящик, куда вчера Марфа по моей просьбе убрала письменные принадлежности, они не заглянули, по крайней мере при мне, то есть на обыск непохоже.

Затем одна из девушек, подобрав юбки, вымыла пол. Вторая одновременно с ней протирала пыль. Закончив приборку, они ушли.

Я подождала, пока стихнут шаги, сбегала в соседнюю комнату и забрала свой листок.

Вернулась Марфа.

— Нянюшка, как только Дмитрий Александрович приедет — скажи мне сразу.

Марфа кивнула.

— Пойду спрошу Тимофея. Может, знает, когда барин вернётся.

Марфа ушла, а я достала из комода чернильницу и бумагу.

Пока есть время, можно переписать список реагентов. Если получится поговорить с дядей, то этот, скорее всего, ему отдам.

Я обмакнула перо и вывела первое слово: «Нитрат». Оно получилось корявым, к тому же на последней букве расплылась жирная клякса.

М-да, я и шариковой ручкой ровнее не написала бы. Но там хоть без кляксы обошлось бы. А я ещё нос воротила, когда в конторской книге после почерка Катиного отца увидела каракули тёти.

Я вздохнула. С такими каракулями Штирлица раскроют за пару секунд. Нужно больше бумаги, больше времени и желательно образец Катиного почерка. А этот список придётся прятать ещё тщательнее, чем бумагу от Карла Генриховича.

Второй раз нитрат серебра получился без кляксы. Йодид калия — тоже вполне читаемым. На бромиде калия перо зацепило бумагу, и вуаля: снова клякса.

Я промокнула её пузатым пресс-папье и продолжила. Спирт. Пирогалловая кислота. Гипосульфит натрия.

Строчки вышли кривыми и украшенными четырьмя кляксами.

Цифры я переписывать не стала. В этом не было смысла. Порядок я и так помнила: против ста пятидесяти, а то и ста шестидесяти, записанных Карлом Генриховичем, от шестидесяти до восьмидесяти в конторской книге.

Доход с апреля по декабрь по тетради Карла Генриховича составил тысячу триста девяносто рублей. В записях Варвары Петровны значилось шестьсот восемьдесят. Разница — семьсот десять. За девять месяцев.

Ещё раз прикинула расходы: жалование Карлу Генриховичу за те же месяцы — двести семьдесят, реагенты и стекло — около ста пятидесяти. В остатке — девятьсот семьдесят. Аренда Шубину уплачена отцом до первого марта: расписка это подтверждает. Но первое марта уже близко, и следующие триста пятьдесят рублей взять неоткуда. Зато доход за десять месяцев осел где-то у тётушки.

Мне не хватало знаний. Девятьсот семьдесят — это много или мало? Для меня, пережившей девяностые, когда зарплата исчислялась миллионами, понять было сложно. Будем, значит, собирать всё по крупицам.

Главное, что, по словам Карла, после перехода на мокрый коллодий цена упала и количество клиентов увеличилось. Ателье умирать не собирается, потому-то Шубин вокруг него и крутится: чует деньги.

Свои каракули я убрала под скатерть на столе, предварительно убедившись, что чернила просохли. Листок Карла Генриховича сложила вчетверо и спрятала в рукав.

Я откинулась на спинку кресла и усмехнулась. Пока я просматривала ролики в ютубе и гуглила, мне казалось, что будет очень круто, если фотодело в одном отдельно взятом уезде шагнёт лет на двадцать вперёд. От мокрого коллодия с длинной выдержкой — к сухому желатину с короткой.

Преимущества очевидны. Фотографу не придётся таскать с собой палатку, чтобы сразу же проявлять пластины. Людям не придётся сидеть неподвижно, не моргая, по полминуты. Можно спокойно ходить по городу и снимать даже уличные сценки. И сухие пластины можно таскать с собой сколько угодно. И проявлять хоть на следующий день.

Вот только из процесса перехода я запомнила всего две вещи: нужно этот желатин сварить — это раз, и нужно бромид калия с нитратом серебра в этом желатине соединить при температуре примерно пятьдесят градусов и в таком состоянии продержать от трёх до пяти часов — это два. Отсюда две проблемы: первая — желатин должен быть чистым, иначе пятна и разводы, вторая — обеспечить пятьдесят градусов на протяжении длительного времени в мире, где нет нормального градусника. Или есть?

Короче, столкновение с реальностью оказалось жёстким. Поэтому хватит, Катя, фантазировать. Нам и на мокром коллодии будет неплохо, если отодвинуть от управления Варвару Петровну.

— Катерина Павловна, — услышала я негромкий голос Марфы Григорьевны. — Вы никак уснули.

— Нет, нянюшка, я просто задумалась.

— Приехал, стало быть, Дмитрий Александрович и сразу в кабинет к себе ушёл.

— А Варвара Петровна?

— Она там же, с ним. И вечерний