Царь. Книга 2 - Этзель Аттилах

К вечеру небо над крепостью затянулось багровым маревом — горели посады и слободы, выжженные дотла вражеским авангардом. Упиваясь лёгкой победой, Немирович был уверен, что дым и пламя сломили дух осаждённых, и беспечно раскинул свой стан, готовясь к неспешной осаде.

Но первый воевода крепости, князь Фёдор Васильевич Овчина-Телепнев-Оболенский, не был из тех, кто привык покорно ждать смерти за бревенчатыми стенами. Стоя на самой высокой башне детинца, он вдыхал горький запах гари и смотрел на суету во вражеском стане. Он видел спесь киевского воеводы, его уверенность в том, что защитники забились в свои норы, как перепуганные лисы. Именно на эту спесь и рассчитывал князь. Под покровом ночи, когда литовцы, отпраздновав первый успех, ослабили дозоры, в крепости беззвучно отворились ворота.

Ещё до первых петухов осаждённые воины совершили дерзкую и отчаянную вылазку. Контрудар, который лично возглавили воеводы Овчина и Андрей Левин, оказался подобен удару молнии. Слитный, яростный рёв вырвался из сотен глоток, и поместная рать неудержимой лавиной обрушилась в напуске, на сонный лагерь. Нападавшие, застигнутые врасплох, дрогнули, смешались, не успев ни схватиться за оружие, ни построиться в боевые порядки.

Паника, словно зараза, мгновенно охватила отряды киевских бояр, земян и шляхтичей, составлявшие основу посполитого рушения Киевской земли. Не сумев организовать даже подобия обороны, они в беспорядке катились назад, бросая на поле боя не только стяги и оружие, но и всю свою осадную артиллерию.

Гарнизон одержал полную и безоговорочную победу, захватив неслыханно богатые трофеи. В плен попал сам командующий наёмной пехотой и артиллерией, «человек королевский» Суходольский. Вместе с ним захватили почти полсотни вражеских пушкарей-пищальников, а главное — сорок пушек со всем боевым снарядом к ним. Все трофеи и знатных пленников воевода Овчина незамедлительно повелел отправить в Москву как живое свидетельство победы.

В той жестокой сече и лишился ноги Игнат. Он, вместе с двумя товарищами, поддерживал вылазку со стены, ведя беспрестанный огонь из своей тяжёлой затинной пищали. В пылу боя, когда раскалённый ствол уже едва выдерживал нагрузку, грянул очередной выстрел — и в следующий миг пищаль разорвало с оглушительным грохотом. Чудовищный взрыв убил обоих помощников на месте, а самому Игнату раздробило левую ногу в кровавое месиво. Он один из всего расчёта остался в живых.

Понимая, что Немирович вернётся, и на сей раз с гетманами, и что раненые станут лишь обузой при новой осаде, Овчина повелел отправить их всех вместе с обозом и пленными под крепким конвоем в Брянск. Игнат, почерневший от боли, и слышать не хотел об отъезде. Он хрипел, что управится с пищалью и на одной ноге, что не покинет товарищей. Но Семён Корсаков, с которым они прошли не одну битву и который, будучи из служилых людей, не гнушался простой дружбы с пушкарём-простолюдином, был непреклонен. Ничего не слушая, он сам, подхватив стонущего Игната на руки, точно куль с овсом, отнёс его на подводу.

Так в Брянске и стало одним искалеченным ветераном больше. Его сослуживцам, и в их числе Семёну Корсакову, оставшимся защищать вновь осаждённый Стародуб, повезло куда меньше. Когда крепость, не дождавшись подмоги, всё же пала, все они без остатка легли под топорами польских палачей.

— Правду баешь, Гаврила, — сплюнул в печь Игнат, выслушав рассказ юноши об их бегстве. — Князь Овчина, хоть и лют был аки пёс, да воин знатный. А вот тыльники здешние, Барятинские, за его спиною токмо и жирели, видных ратников окабаляя. Оставляй матушку да малых у меня. Здесь их никто сыскивать не сунется. А мы с тобою пойдём. Там посаду ратные люди надобны, чтоб порядок блюсти.

Попрощавшись с матушкой, Гаврила оставил её и малых в убогой, но надёжной избе. Он знал — здесь, в лабиринте нищих задворков, где каждый второй был либо беглым, либо обиженным властью, их никто не выдаст. Чувствуя за спиной полный тоски взгляд матери, он поправил на плече полученный в качестве оружия топор и решительно шагнул за Игнатом. Старик, опираясь на свою деревяшку, двигался на удивление проворно, его единственная нога твёрдо вминала грязь. Они не пошли прямиком, а долго плутали узкими проулками, и вскоре к ним стали примыкать другие тени — хмурые мужики с дубинами, беглые холопы, ремесленники, оставившие свои мастерские.

Чем ближе они подходили к торгу и богатым подворьям, тем гуще становился людской поток, и тем явственнее делался странный, тревожный гул, от которого, казалось, вибрировал сам воздух. Это не был гвалт ярмарки или яростный рёв мятежа. Это был низкий, слитный, неотступный стук, пробирающий до самых костей.

Брянск явил собой зрелище воистину небывалое. Весь огромный посад превратился в единый безмолвный лагерь, живой стеной окруживший хоромы и дворы князей, воевод, самых богатых купцов и наместника. Две долгих недели длилась эта «тихая осада».

Вокруг высоких заборов стояли тысячи людей. Они не лезли на стены, не метали горящие факелы, накрепко памятуя строгий зарок мальчика-государя: крови не лить, покуда он молитву за мир не окончит. Но они взяли хозяев жизни в железное, удушающее кольцо.

Ни одна телега с провиантом не проехала в ворота наместничьего двора. Ни один княжеский слуга не вышел к колодцу за водой. Днём и ночью посадские, кузнецы, казаки и такие же, как Гаврила, бывшие кабальные стояли плечом к плечу. Они не кричали. Они мерно, угрюмо стучали древками вил и топорищами о мерзлую землю, и от этого единого, бесконечного глухого стука дрожали стёкла слюдяных окон в высоких боярских теремах.

Гаврила стоял в первом ряду перед глухими дубовыми воротами подворья Барятинских. Он видел, как за щелями в заборе мелькают бледные, искажённые страхом лица княжеских людей. Местная элита оказалась в ловушке. Ударить по безоружной по их меркам, но непреклонной толпе саблями они не смели — это значило бы первыми пролить кровь и навлечь на свой род погибель. Они сидели запертые, голодные, осаждаемые собственным страхом и ждали.

Развязка наступила с приездом москвичей.

Со стороны Московского тракта раздался надсадный рёв рожка. Толпа горожан перед Покровским собором неохотно, но почтительно раздалась в стороны, пропуская кавалькаду.

Это был уже не один полумертвый от усталости человек. Шёл целый отряд закованных в железо московских жильцов на крепких лошадях, а в центре, надменно выпрямив спину, ехали трое государевых гонцов-дьяков. Их чистые, подбитые мехом епанчи говорили о том, что они меняли коней на каждом яму и спали в