Царь. Книга 2 - Этзель Аттилах

— Посторонись! Именем государя нашего Ивана Васильевича! — зычно гаркнул старший из дьяков, осаживая коня у соборной паперти.

Дьяк не стал звать местного священника. Он сам развернул свиток и, обведя толпу властным взглядом, начал читать.

Эти приказы были полнее и страшнее тех текстов, что взбудоражили город. В них детально, с ледяной канцелярской жестокостью расписывалась отмена наместничьих кормлений, свобода ратных людей от холопства, прощение малых долгов и суд за самоуправство. Но самым страшным для знати оказался приказной довесок, зачитанный дьяком в конце:

— … А боярам и князьям удельным, наместникам, волостелям, воеводам градским, такожде игуменам и архимандритам на сих указах крест животворящий целовати без промедления! Понеже и Дума боярская в Москве, и сам митрополит Даниил крест на том целовали! А кто гордынею обуян будет али промешкает с целованьем и исполнением воли нашей — того имать страже государевой, ковать в железа и везти на Москву на суд государев!

Площадь замерла, впитывая вес этих слов.

— Волю государеву слыхали! — рявкнул государев холоп, которого все принимали за дьяка. Жильцы из его сопровождения лязгнули вынимаемыми саблями, беря паперть в кольцо. — Послать тотчас к наместнику, к воеводам, ко князьям да архиереям! Пусть идут сюда. Своею ногою!

Ждать пришлось недолго. Осадное кольцо жителей добровольно разомкнулось, пропуская тех, кто ещё месяц назад мнил себя безраздельными хозяевами дебрянских земель.

Они шли пешком, меся своими расшитыми сафьяновыми сапогами весеннюю грязь, которую раньше видели только из окон своих колымаг или под стременами своих коней. Впереди, мрачный как туча, ступал князь Трубецкой, бывший ныне наместником в крепости. Местный игумен семенил рядом, судорожно перебирая чётки. За ним, бледный и трясущийся, кутаясь в соболью шубу, шёл князь Василий Барятинский, и все остальные. Никто из них не взял с собой охраны — любые сабли сейчас расценивались бы как вооружённый бунт против Москвы.

Они поднялись по истёртым каменным ступеням соборной паперти, нехотя, под молчаливым гнётом сотен глаз. Каждый подъём ноги был мукой. Сафьяновые сапоги, перепачканные в дорожной хляби, оставляли грязные следы на чистом камне, будто оскверняя святое место своим унижением. Вся их прошлая власть, вся гордыня сползала с них вместе с комьями налипшей земли.

На самом верху, у резных дверей храма, их ждал государев посланник. Сокольничий из путных холопов, человек без роду и племени, которого отправили в Дебрянск со столь судьбоносной миссией лишь по причине нехватки дьяков и прочих более видных людей, чувствовал себя на вершине мира. В этот миг он, вчерашний прислужник, кормивший и следивший за государевыми охотничьими птицами, ощущал себя выше этих родовитых князей, вершителей судеб одной из украин Руси. Он стоял незыблемо, как истукан, властно выставив вперёд руку с драгоценным пергаментом. Алая восковая печать на грамоте горела, точно капля свежей крови, скрепившая приговор их вольности.

Из полумрака собора навстречу им выскользнул местный протопоп, бледный, с бегающими глазами. Дрожащими руками он вынес тяжёлый напрестольный крест из чернёного серебра и хотел было положить его на специально вынесенный аналой, обитый парчой, дабы придать происходящему хоть толику благообразия. Но сокольничий, даже не удостоив священника взглядом, бросил коротко и жёстко, так, чтобы слышала вся площадь:

— Держать в руцах!

Протопоп вздрогнул и замер, стиснув холодный металл. Теперь крест был не просто святыней, а ярмом, которое он должен был поднести к шеям своих вчерашних покровителей. Повинуясь приказу безвестного московита, он превращал священный ритуал в акт публичной порки.

Гаврила стоял в первом ряду наблюдателей, скрестив руки на груди. Он не сводил глаз с князя Барятинского.

Ему не было дело до того, как давали клятву наместник и прочие, его взгляд дернулся только тогда, когда князь подошёл к кресту. Его породистое лицо кривилось, губы побелели от унижения. Стоять на коленях перед своими же смердами, перед бывшими холопами, целуя бумажку малолетнего князя… Вся его родовая спесь Ольговичей вопила против этого. Он бросил затравленный взгляд на толпу. Увидел тысячи глаз. Увидел непреклонные, нахмуренные лица москальских жильцов, чьи сабли так и не были убраны в ножны.

Он понял — выбора не было.

Князь Барятинский тяжело, ломая суставы, опустился на колени прямо в лужу свежей грязи, натёкшей с сапог. Он склонил голову, прикоснулся губами к серебряному кресту, а потом к бумаге в руках у посланника государя.

— Верно служить клянусь… — выдавил он из себя, и голос его утонул в гуле толпы.

Когда ритуал был окончен и униженные властители, не поднимая глаз, побрели обратно к своим дворам, Гаврила окончательно понял: его время пришло.

И упускать его он не собирался, найдя взглядом ненавистную спину он двинулся следом.

Ворота княжеского подворья заперли сразу, как только в них вошёл хозяин, но Гаврила не стал стучать. Он просто перелез через плетень на заднем дворе, спрыгнув прямо в знакомую, въевшуюся в память навозную жижу у конюшен. Подворье гудело. Дворовые мужики, всё ещё сжимая в руках вилы и топоры после угрозы народной осады, испуганно перешёптывались по углам. Указ государя перевернул их привычный мир, но как жить в этом новом мире, никто ещё не знал.

Гаврила, не таясь, уверенным шагом, громко шлёпая босыми, мозолистыми ступнями по размокшим доскам гати, направился прямиком к приказной избе.

Приказчик Клим сидел за столом, обхватив тяжёлую, заплывшую жиром голову руками. Рядом с ним стоял полупустой глиняный кувшин с брагой. Услышав скрип двери, он поднял налитые кровью глаза, и его обрюзгшее лицо мгновенно исказилось яростью.

— Ты⁈ — взревел Клим, вскакивая так резко, что лавка отлетела к стене. — Отродье москальское! Как войти посмел⁈ Я же велел вас всех бичами гнать до самой заставы!

Гаврила остановился посреди избы, заложив руки за спину. Он смотрел на приказчика не с холопским страхом, а с холодным, почти брезгливым спокойствием.

— Пришёл я за своим, Климушка. За кабальною грамотой рода Корсаковых. Подавай её, сам в печь брошу, как мой государь повелел.

Клим шумно втянул носом воздух. Его ноздри раздувались, лицо налилось багровым цветом. Для него, человека, привыкшего властвовать над дрожащими холопами, спокойствие этого вчерашнего навозного червя было невыносимым оскорблением.

— Указы князька⁈ — зашипел приказчик, брызгая слюной. Ему было плевать, что там целовали на площади. — Да плевал я на те указы! Зде князь Барятинский хозяин, и суд его! Долг не плачен! Я тебя, щенка, до смерти запорю, а матерь твою с