Народный юрист - Алексис Опсокополос

Ответа я не получил и продолжил:

— Я более чем уверен, что фонд присваивает значительную часть денег. А вам недодаёт. И я не верю, что вы в доле. Вы не похожи на человека, который станет воровать деньги у бездомных животных. Но зачем вы покрываете «Тёплый дом»?

Директор приюта посмотрела на меня долгим, тяжёлым взглядом. Она вздохнула, и по этому вздоху стало ясно, что я не открыл ей ничего нового, сообщив о разворовывании фондом спонсорских денег.

— Я не буду вам ничего рассказывать, — произнесла она тихо. — Пожалуйста, уходите.

— Но послушайте, — я не отступал, — если мы выведем фонд на чистую воду, вам будет доставаться больше. Намного больше. Возможно, спонсор захочет направить деньги напрямую вам, без посредников.

— А если нет? — ответила Тамара Николаевна, и голос у неё стал раздражённым. — Вы все такие умные, приезжаете, рассуждаете, как оно должно быть. А попробуйте вот это всё содержать. Лекарств не хватает, корма не хватает. Волонтёры собирают кто что может, но этого мало. Выведете вы этот фонд на чистую воду, и что дальше? Закроют его. Или сам закроется, когда воровать станет нечего. И мы даже эти крохи перестанем получать. А у меня пятьдесят три собаки и двадцать шесть кошек. Их кормить надо каждый день! Каждый день, понимаете? Не раз в неделю, не по праздникам. Каждый день! А ещё лечить!

Она замолчала, тяжело выдохнула и добавила:

— Вы говорите, спонсор захочет помогать напрямую. Вы мне это гарантируете? А если не захочет? На что я тогда куплю корм? Кто мне его купит? Вы?

Я промолчал. Гарантировать я ничего не мог. Виолетту Марковну на такое дело ещё нужно было уговорить, и далеко не факт, что пожилая женщина, разобиженная из-за шампанского на банкете, захочет разбираться в нюансах и переводить деньги мимо фонда прямо в приют. Она могла просто перестать жертвовать, посчитав свою миссию проваленной. А директор приюта останется с пятьюдесятью тремя собаками и без корма.

Лучше жуликоватый фонд в руках, чем щедрый спонсор в небе — Тамара Николаевна это понимала лучше меня. Она знала или как минимум подозревала, что фонд ворует. Может быть, даже знала сколько. Но молчала. Потому что ей нужно было кормить собак и кошек, а обещания юриста в миски животным не положишь.

— Извините за беспокойство, Тамара Николаевна, — сказал я, поднимаясь. — Я вас понял. Всего доброго!

Она ничего не ответила. И даже не попрощалась. Отвернулась к окну и смотрела в него, пока я выходил из кабинета.

Я шёл по территории приюта обратно к калитке. Белка подскочила к сетке и завиляла хвостом, щенки в широком загоне кувыркались друг через друга, не обращая на меня внимания, а Граф стоял у сетки и молча смотрел на меня. И его грустные глаза словно говорили: «Ничего-то ты, юрист, не понимаешь».

Все эти собаки жили здесь, потому что одна женщина двенадцать лет назад решила, что не может пройти мимо брошенных животных. И теперь эта же женщина вынуждена молчать о воровстве, потому что боится потерять те крохи, которые ей перепадают.

Выйдя за калитку, я достал телефон и вызвал такси. Пока ждал, стоял и смотрел на забор, на облупившуюся вывеску с собачьей мордой, на пыльную грунтовку. За забором продолжали лаять собаки.

Я приехал сюда с простым и, казалось, логичным планом: поговорить с людьми, которые получают деньги от фонда, выяснить, сколько реально перепадает, сопоставить с отчётностью и сделать большой шаг к выполнению дела. Но всё опять пошло не по плану. Провал. Фиаско.

Такси приехало минут через десять. Я сел на заднее сиденье, и мы тронулись.

По дороге я пытался прикинуть, с какой же теперь стороны подобраться к Поляковой, а из головы не выходили Граф, лизнувший мне пальцы через сетку, пушистый комочек Зефир, сбитая машиной собака в карантинном вольере и Маруся, готовая запрыгнуть на руки любому, кто зайдёт в кошачье отделение.

Я приехал в приют «Верный друг» по обычному рабочему делу: собрать информацию, чтобы выяснить, куда уходят деньги фонда, отчитаться Герману и успокоить его подопечную с золотой брошкой. Теперь же, после полутора часов за забором из профлиста, дело перестало быть обычным. Раскручивать этот фонд нужно было уже не ради гонорара и не ради спокойствия Виолетты Марковны, а ради тех, кто сидит в вольерах и ждёт свою миску корма. Ради них стоило найти, куда уходят деньги, прижать Полякову и сделать так, чтобы пожертвования доходили до животных, а не до банкетов с шампанским.

Но тут в полный рост вставал вопрос, который бросила мне на прощание Тамара Николаевна: а если фонд закроется, и никто вообще не будет помогать, кто тогда купит корм её собакам?

Что, если она права? Что, если я раскопаю всю схему, вытащу её наружу, и «Тёплый дом» действительно закроется? Не по решению суда, а сам, тихо и буднично, потому что без возможности воровать он Поляковой не нужен. И тогда вместе с воровством закончится и помощь — та самая, урезанная, жалкая, но реальная, на которой сейчас держатся и «Верный друг», и остальные приюты, передержки и ветклиники. Получалось, что, прекращая воровство, я своими же руками прекращаю и помощь.

Такси ехало по городу, за окном мелькали дома, деревья и люди, гуляющие с собаками на поводках. А я смотрел на них и крутил в голове эту вилку и так и эдак. Казалось, что правильного исхода в этом деле просто не было. Доведу его до конца, докопаюсь до правды и выведу фонд на чистую воду — исполню долг перед клиентом, но, возможно, оставлю Графа и всех его соседей по приюту голодными. Не доведу — у животных останется корм, но Полякова продолжит воровать у тех, кто не может пожаловаться, а я подведу людей, которые мне поверили.

Оба варианта мне не нравились. Куда ни поверни — выходило плохо. Такого в моей практике ещё не было.

Глава 10

В офис я вошёл в начале первого. В приёмной было тихо и пусто: телефоны молчали, посетители в очереди не томились, и встречать меня было некому. Секретарская стойка, как всегда, пустовала. Я посмотрел на неё и с сожалением подумал, что напрячь на кофе некого, а возиться самому лень. Впрочем, возиться было всё равно не с чем: кофе в офис так никто и не купил. Из горячих напитков