Времена не выбирают - Игорь Черемис

«Осадок зла» заодно. Наверное, стоило отдать ребятам вообще все песни «Ласкового мая» с их первого альбома, но я помнил только две — про розы и про «Седую ночь», которую решил пока приберечь. [2]

Вкидывать в этот девственный мир шлягеры «Ласкового мая» было жестоко, поэтому приходилось осторожничать.

[1] «Поворот» — это 1979 год, одна из первых песен «Машины времени» после ухода Кавагоэ и Маргулиса. Лидер хит-парада «Московского комсомольца» 1980 года, но впервые официально была издана только в 1987-м. По поводу авторства — Подгородецкий и Кутиков тянут одеяло каждый в свою сторону, и только Макар остается автором текста.

[2] Первый альбом «Ласкового мая» — это 1987 год, на нем были 6 песен, в том числе «Белые розы» и «Седая ночь». Остальные тоже, в принципе, узнаваемые, но у этой группы вообще все хиты в одной стилистике.

Глава 10

«От свечки огарок остался»

Утром во вторник я все же добрался до улицы Фрунзе, которой в будущем вернули историческое название Знаменка. Пока же она вела к Министерству обороны, так что имя советского военачальника тут было уместно. Но меня интересовали не военные, а ученые, на этой же улице располагался институт научной информации по общественным наукам Академии наук СССР. На мой взгляд, это было какое-то очередное бессмысленное учреждение, в котором просиживали штаны и платья сотни людей трудоспособного возраста. Но я уже ознакомился с его историей и знал, что создан он был в самом начале советской власти, в 1918-м, распространенным в те годы методом — национализацией нескольких больших библиотек и объединением их в одно большое хранилище. Пару лет назад та библиотека получила статус института и что-то, наверное, исследовала — в дополнение к хранению книг. И как раз пару лет назад сотрудником этого богоугодного заведения стала Людмила Алексеева, которую очень ценило её руководство.

Моё удостоверение вполне сошло за пропуск, и вскоре я оказался в небольшой приемной. Женщина-секретарь поначалу заявила, что директор жутко занят, но обязательно примет меня примерно через полгода, на что я снова достал свою бордовую книжечку — и Лев Петрович Делюсин внезапно оказался совершенно свободен.

Вернее, не совсем. Когда я вошел в его обширный кабинет, он с кем-то ругался по телефону, доказывая собеседнику, что тот ничего не понимает в Китае. В принципе, я был с ним согласен — в настоящее время в Китае ничего не понимали даже сами китайцы. Поэтому я не стал скромничать, а прошел к столу и сел на скрипучий стул. Лев Петрович недовольно посмотрел на меня, но отвлекаться от ругани не стал и ещё добрых пять минут костерил собеседника на все лады вполне интеллигентными словами. Я даже заслушался.

Но наконец трубка была резко брошена на аппарат, Делюсин откинулся на спинку своего могучего кресла и чуть надменно спросил:

— С кем имею честь?

— Виктор Орехов, Комитет государственной безопасности.

Я снова показал заветную книжицу, и он молча кивнул.

— Да, Татьяна кого попало не пустила бы. И чем обязан вашему визиту?

В присутствии этого товарища я снова вспомнил свои студенческие годы во время первой жизни, когда боязнь преподавателей доходила до высшей точки. Потом, конечно, я понял, что всякие доценты и профессора — обычные люди со своими слабостями и пороками, но то юношеское преклонение перед авторитетами всё ещё оставалось со мной. У Орехова подобного опыта не было, но он прошел армию и Высшую школу КГБ, так что тоже умел подчиняться властным товарищам.

Я стряхнул морок и ответил:

— Мне нужно побеседовать с вами о вашем сотруднике Людмиле Алексеевой.

Делюсин наморщил лоб, даже потер пальцами виски — но через минуту сдался.

— Не припомню такую. Она точно работает у нас?

— Точнее не бывает, — я выложил на стол характеристику с подписью самого Делюсина.

Эту характеристику мне скопировали из уголовного дела Алексеевой, и я захватил её с собой просто на всякий случай — решил подстраховаться. Директор несколько минут читал полуслепой синий оттиск, потом положил лист на стол, снова наморщил лоб…

— Что-то припоминаю… — задумчиво произнес он. — Отдел хранения научных фондов. Простите, но я плохо знаком с его спецификой, руки так и не дошли. Я сюда был назначен в 1970-м, знакомые попросили закрыть направление, хотя общественные науки — не моё, совсем не моё, разве что в приложении к Китаю. Я выручил, но у меня были и другие обязательства — отдел в Институте востоковедения, подготовка докторской диссертации… это, знаете ли, оставляет мало времени на текущие дела в этом институте. К тому же мне уже сообщили, что академик Виноградов Владимир Алексеевич должен в январе сменить меня на этом посту. В общем, я не знаком с Алексеевой Людмилой Михайловной, ни разу с ней не общался…

— А характеристика?

— А что характеристика? — беззаботно откликнулся он. — Коллеги убедили меня, что если нашего сотрудника посадят, это будет очень нехорошо для репутации института. И, знаете, я с ними согласен — это крайне нехорошо для репутации.

Делюсин выглядел максимум на пятьдесят лет — хороший возраст, чтобы защитить докторскую по выбранному направлению и начать создавать собственную научную школу. В будущем его фамилия мне не попадалась, но, наверное, с девяностых он был востребован в качестве крупного специалиста по Китаю. Сейчас же… сейчас там полным ходом идет культурная революция, контакты СССР и КНР минимальные, так что китаистика немного в загоне. Впрочем, докторские диссертации никто защищать не запрещает.

А я понял, что зря сюда пришел. Для Делюсина какая-то диссидентка Алексеева, неприметная серая мышка из незначительного отдела — это ничто, незначительнее пыли под ногами какого-то майора. А с учетом того, что он дорабатывает в этом институте последние дни — ему даже неинтересно будет с ней возиться, хотя, возможно, он и отдаст пару распоряжений, которые преемник спустит в унитаз, как только обоснуется в этом же кабинете.

— Так чем вызван ваш визит? — чуть раздраженно спросил он. — Кажется, суд прошел, она осталась на свободе, если я правильно понял и ничего не путаю.

Я и сам почувствовал раздражение, но заставил себя сохранить спокойствие.

— Не путаете, Лев Петрович, — сказал я. — Алексеева осталась на свободе, но