"Фантастика 2026-86". Компиляция. Книги 1-24 - Женя Юркина

– Давно она уехала? – спросил Дарт, предположив, что именно эта суета могла испортить все планы.

– После отбоя. – Малютка шмыгнула носом, а потом утерлась рукавом пижамы. – Я ждала, когда все уснут. А потом услышала шум в коридоре. Подумала, что это Эми, и выглянула… – Она задрожала и с трудом смогла договорить: – Там был какой‑то человек. С девочкой на руках.

– С Эми? – уточнил Дес.

– Не знаю. Я испугалась и спряталась. Думаю, он меня не заметил, иначе бы пришел и за мной. – Она подняла глаза, полные слез, и жалобно пискнула: – Я плохая сестра?

Дес, взявший на себя роль утешителя, что‑то ответил, но Дарт уже не слышал. Его голова горела изнутри, и тревожные голоса вспыхивали в темноте сознания, точно искры. Детектив узнал достаточно, чтобы сложить все детали воедино. И когда это случилось, Дарт вылетел из спальни. У лестницы его нагнал Дес, сыпля вопросами, что оставались без ответа.

– Приведи следящих, – бросил Дарт, спускаясь. – Пусть прихватят с собой Дуббса. Надеюсь, они в состоянии найти, где он живет.

– У тебя есть, что ему предъявить?

– Я его кабинет вверх дном переверну.

– И найдешь доказательства? – настойчиво переспросил Дес, прыгая через ступеньки. – Может, для начала стоит убедиться? Если что‑то опять пойдет не так, мы крупно влипнем.

– Иди уже, – сквозь зубы процедил Дарт, теряя терпение. Хмельной в его мыслях резонно предложил выдворить Деса вон, чтобы он не тратил время попусту. Кажется, друг почувствовал, что ходит по тонкому льду, и больше не препирался.

Спустившись на первый этаж, они обнаружили в нише под лестницей крепко спящую смотрительницу. Фран подошла к делу основательно и обставила все так, что никто бы не заметил ее вмешательства, решив, будто дежурная, утомленная ночным бдением, прикорнула на скамье. Дарт позаимствовал керосиновую лампу и, проводив Деса за дверь, свернул в коридор – сырой и темный как подземный ход.

Шаги отдавались гулким эхом, и Дарту казалось, что в приюте не осталось никого, кроме него самого. Ребенком он часто воображал себя в одиночестве: мечтал о личной комнате, тишине и спокойствии. Ему снилось, как он бродит по пустым коридорам и, словно хозяин, открывает любые двери, проверяет каждый уголок – даже кладовую, куда заходить запрещалось. Он живо представлял пространства, в которых никогда не бывал, и эти фантазии так прочно въелись в его память, так тесно переплелись с явью, что Дарт не мог отделить одно от другого. Действительно ли в кладовой мешки с крупами парили под потолком, подвязанные к балкам, чтобы до них не добрались мыши; и нашлась ли среди всех прочих лестниц та, что вела на чердак с круглым окном, смотрящим на Рабочий квартал?

Он размышлял об этом, пока не добрался до двери с табличкой. Подергал ручку и убедился, что кабинет заперт. Хмельной тут же подкинул идею снести дверь с петель, циркач предложил вскрыть замок, а безделушник расстроился, что при нем нет шпильки, что пришлась бы как раз кстати. Детектив заставил всех троих замолчать и, заявив, что предполагал такой исход, извлек из внутреннего кармана кожаный сверток – наследие домографа, хранящее труды ключников. Проверив замочную скважину, Дарт определил, что ему нужно, и среди десятков разносортных ключей, созданных, чтобы отпирать безлюдей, взял один – короткий, с тремя зубцами. В свою бытность лютеном он научился разбираться в замках не хуже мастеров, собравших этот арсенал универсальных отмычек. «Из домографов получились бы толковые взломщики», – подумал он, когда, провернув ключ, услышал характерный щелчок. Деловая этика не позволяла домографам использовать рабочие инструменты в личных целях, но сегодня он уже нарушил достаточно правил, чтобы следовать им сейчас.

Разделавшись с дверью, Дарт пробрался в кабинет и выкрутил лампу на максимум, с сожалением отмечая, что у приюта до сих пор не нашлось средств для замены освещения. Это место будто закупорилось во времени и не собиралось меняться, противостоя остальному миру.

Вначале осмотру подверглись бумаги на столе, но кроме счетов на закупку продовольствия и списка принятых пожертвований там ничего не нашлось. Бросив их, Дарт переключился на полки, забитые папками разной степени изношенности: какие‑то из них были подписаны и датированы, что облегчало поиск, другие были истрепаны и одним видом давали понять, что хранят сведения давно минувших дней. Тринадцатому уже доводилось хозяйничать здесь. Тогда он пробрался в кабинет, чтобы узнать адрес Луны – воспитательницы, проявившей к нему заботу. Благодаря ей он обрел друзей, получил первый в своей жизни подарок и решился на побег, движимый чувством вины за то, что стал причиной скандала и ее вынужденного ухода. Он не уберег ни подаренный ею свитер, ни саму Луну, пострадавшую за свою доброту – непозволительную слабость для работников сиротского приюта. Еще тогда жизнь показала ему, что он не способен защитить тех, кто ему дорог. И за годы ничего не изменилось. Осознание этого пришло вместе с легким покалыванием в висках, словно Тринадцатый рассыпал осколки внутри его головы.

В глазах потемнело. В такие минуты тело инстинктивно стремилось занять безопасное положение, и он опустился на стул. Когда его состояние выправилось, а ум прояснился, Дарт обнаружил себя на месте директора: на его стуле, за его столом. Чувство реальности уплывало все дальше, а он отчаянно барахтался на поверхности. Его снова спасла наблюдательность детектива. Блуждающий взгляд наткнулся на ящики стола. Оттуда, помнится, Дуббс выудил бумажку, которая по воле хмельного превратилась в клочья прежде, чем сделала тетушку Грубер опекуном Офелии. Можно было и догадаться, что важную информацию директор хранил под рукой.

Дарт бросился проверять содержимое ящиков и сразу же обнаружил стопку листов, сложенных отдельно, будто подготовленных заранее. Он понял, что искал именно их, когда среди подписей встретил уже звучащее сегодня имя: «Эми». Дрожащими пальцами он принялся спешно перебирать документы, пока не наткнулся на свидетельство об опекунстве. Лист с торжественно-зеленой печатью являлся в грезах каждому приютскому ребенку, а сейчас сообщал, что Эми, четырнадцати лет от роду, обрела приемную семью и новый дом в самом… Марбре.

Дарт догадывался о том, что увидит именно это, и все же оказался не готов к тому пронизывающему ужасу, что охватил его. Он стал ворошить другие бумаги, выуживая листы с зелеными, точно заплесневелыми, печатями. И каждый раз читал вслух одно и то же:

Марбр.

Марбр.

Марбр.

Словно карканье кладбищенского ворона.

Буквы расплывались перед глазами, мысли таяли и растворялись в голове. Остался только Тринадцатый: это были его боль и ужас перед лицом приюта и его воспоминания – далекие, похороненные где‑то глубоко, в том уголке памяти, куда