Режиссер из 45г V - Сим Симович

Викари снял очки, протер их краем халата.

— Вы сентиментальны. Это неожиданно. Я думал, вы циничный делец. А вы… художник? Проповедник?

— Я Архитектор. Я строю структуры, которые стоят веками. А то, что делаете вы… Это вирус. Он сожрет носителя.

— Это будущее, Леманский. Хотите вы этого или нет. «Дженерал Моторс» уже подписали контракт. «Кока-Кола» в доле. Политики в очереди стоят. Мы запустим это везде. В кино, в новостях, в мультфильмах для детей. Через пять лет мир будет таким, каким мы его запрограммируем. И в этом мире не будет места вашим мраморным магазинам и сложным щам.

— Значит, война? — Леманский сунул руки в карманы плаща. Кулаки сжались.

— Эволюция, — улыбнулся Викари. — Динозавры вымирают. Млекопитающие приспосабливаются. Адаптируйтесь, Владимир. Или станьте ископаемым.

Улица встретила их дождем.

Холодный, косой ливень хлестал по бетонному двору, смывая пыль, но не в силах смыть ощущение грязи, прилипшей к коже.

Стерлинг дрожал. Не от холода. Его трясло.

Он прислонился к машине, пытаясь закурить. Спички гасли.

— Володя… — его голос срывался. — Ты видел? Видел ее глаза? Той женщины? Пустые. Стеклянные.

Они сделают это. Они реально это сделают. «Кока-Кола», политики… Им плевать на этику. Им нужна власть. Абсолютная власть.

Через год вся Америка превратится в зомбиленд. А потом и Европа. И ваши…

Стерлинг наконец зажег сигарету, затянулся жадно, до кашля.

— Нам конец. Твой стиль, твоя эстетика… Кому это нужно, если можно просто нажать кнопку «КУПИ» прямо в мозгу?

Ты уезжаешь в Тарусу? Забери меня с собой. Я буду копать картошку. Я не хочу жить здесь. Я не хочу бояться собственного телевизора.

Леманский стоял под дождем. Вода текла по лицу, по волосам, за шиворот.

Он не чувствовал холода.

Внутри, там, где час назад была выжженная пустыня усталости, теперь разгорался пожар.

Таруса.

Тишина. Яблоки. Туман над Окой.

Рай для дезертира.

Уйти сейчас — значит оставить их.

Оставить ту женщину с попкорном. Оставить Бетти Миллер на ее кухне. Оставить Китона. Оставить миллионы людей, которые поверили ему, поверили в то, что красота спасет мир.

Оставить их наедине с Викари и его осциллографами.

Сдать человечество в утиль.

Позволить превратить планету в управляемый барак, где счастье вкалывают внутривенно через экран.

Это было не бизнес-решение. Это было объявление войны.

Леманский сунул руку во внутренний карман.

Достал сложенный вчетверо лист. Тот самый, из машинки. Рапорт об отставке.

Бумага намокла мгновенно. Чернила потекли.

Он посмотрел на расплывающиеся буквы. «Прошу отпустить…»

Резкое движение.

Лист разорван пополам.

Еще раз.

И еще.

Белые клочки полетели в лужу, смешиваясь с грязью и бензиновыми разводами.

— Роберт, — голос Леманского перекрыл шум дождя. Спокойный. Властный. Голос, который отдавал приказы батальонам в сорок третьем.

— А? — Стерлинг поднял мокрое лицо.

— Мы не уезжаем.

— Что? Но ты же… Таруса… Пенсия…

— К черту Тарусу. К черту пенсию. — Леманский подошел к нему, взял за лацканы промокшего пиджака. Глаза Архитектора горели темным, страшным огнем. — Мы остаемся.

— Зачем? Чтобы смотреть, как они побеждают?

— Чтобы не дать им победить.

Леманский отпустил его, повернулся к бетонному кубу лаборатории.

— Мы меняем стратегию, Роберт. Хватит играть в «доброго дядюшку». Хватит мягкой силы.

Мы должны создать иммунитет.

Мы будем делать искусство такой силы, что оно будет прожигать их фильтры. Мы будем кричать правду так громко, что она заглушит их шепот.

Мы научим людей видеть 25-й кадр. Мы научим их сопротивляться.

— Но как? У них наука! У них ЦРУ!

— А у нас — душа. И поверь мне, Роберт, это оружие пострашнее атома, если уметь им пользоваться.

Завтра утром собирай всех. Дугласа, Уайлдера, писателей, художников. Всех, у кого есть талант.

Мы создаем не просто магазин. Мы создаем Сопротивление.

Культурный фронт.

Мы покажем им такое кино, после которого их зомби-команды будут просто мусором.

Леманский сел в машину. Хлопнул дверью.

— Садись, Роберт. Хватит мокнуть. У нас много работы.

Нам нужно спасти этот чертов мир от самого себя.

Машина рванула с места, разбрызгивая лужи.

В зеркале заднего вида бетонный куб лаборатории казался маленьким и серым.

Архитектор вернулся.

И теперь он был злым.

ИНТЕРЛЮДИЯ. МЕХАНИКА ДУШИ

Нью-Джерси. Лаборатория прикладной психологии.

Час спустя.

Дождь за окном не имел значения. Здесь, внутри бетонного периметра, погода была величиной регулируемой: двадцать градусов по Цельсию, влажность сорок процентов, стерильность операционной.

Джеймс Викари снял очки. Протер линзы краем халата.

Машина с русским уехала. Красные огни растворились в ливне, как угасающие нейронные связи.

— Романтик, — произнес он вслух. Слово упало в тишину лаборатории, как диагноз.

Архитектор разочаровал.

От человека, построившего торговую империю за полгода, ожидалось больше гибкости. Ожидалось понимание эффективности. А он начал читать проповеди о достоинстве и свободе воли.

Свобода воли…

Какой архаизм.

Нет никакой воли. Есть биохимия. Есть электричество. Есть набор базовых инстинктов: жрать, размножаться, доминировать, бояться.

Все остальное — поэзия, религия, искусство — просто красивая обертка для этих четырех кнопок. Русский тратит миллионы на обертку. Викари нажимал прямо на кнопки.

Он вернулся к пульту управления.

За зеркальным стеклом все еще сидели испытуемые.

Эксперимент закончился полчаса назад, но их не выпускали. Нужно было замерить фазу отката.

Домохозяйка в шляпке (объект №4) сидела неподвижно. Коробка из-под попкорна была пуста. Ее руки лежали на коленях, взгляд уперся в погасший экран.

Она выглядела опустошенной. Словно из нее вынули батарейку.

Викари включил микрофон внутренней связи.

— Объект номер четыре. Как вы себя чувствуете?

Женщина медленно подняла голову.

— Я… я не знаю, — голос был вялым, безжизненным. — Я хочу пить. И… мне страшно.

— Чего вы боитесь?

— Тишины. Включите кино. Пожалуйста. Включите что-нибудь. Я не хочу думать.

Викари выключил микрофон.

Занес данные в журнал.

«Постгипнотическая апатия. Снижение когнитивных функций. Высокая зависимость от внешнего стимула. Результат: идеальный избиратель».

В углу аппаратной зазвонил телефон. Черный, бакелитовый, без диска набора. Прямая линия.

Викари снял трубку.

— Слушаю.

Голос на том конце был сухим, лишенным возраста и пола. Голос Системы.

— Как прошла встреча?

— Отказ, — доложил Викари, глядя на дрожащие стрелки осциллографов. — Субъект Леманский проявил агрессию. Назвал технологию «скотобойней». Сотрудничать не будет.

— Причина?

— Моральные предрассудки. Устаревшие этические нормы. Он считает, что продает людям «мечту», а мы — «приказ». Он объявил, что будет сопротивляться. Создавать «иммунитет».

В трубке помолчали. Слышался только треск статики.

— Это