Погрязание - Ольга Владимировна Харитонова

миг – холодный, тяжелый ком в глубине, металл, вросший в плоть, и даже допустила личное его порождение. Чувствовала и каждую секунду в ужасе ждала выстрела в пустоту ее живота. Если это часть нее, придумано ею, то кто она? Как Аня изменится, пока носит в себе вот это?

Она позволила себе поплакать, но между делом, на бегу. До позднего прихода Николая у нее было много времени, но она собиралась бежать не только от него.

Все ее личные вещи в его квартире показались совсем не нужными, мишурой, ерундой, Аня взяла только документы, мамину цепочку со столика, натянула под пальто даже не любимый – просто самый теплый свитер.

Выбежала из квартиры, из подъезда, выбежала из автобуса, который, показалось, слишком медленно едет – у него даже не текли горизонтально капли дождя по стеклу, просто дрожали божьими коровками, боже!

Аня бежала просто потому, что не могла идти и стоять. Люди вокруг были чужие, какие-то совсем другие, устроенные совсем по-другому, Аня никогда не купила бы вот такую лиловую куртку или такой вот светлый платок, как можно вообще купить такую сумку, зачем это все покупать, откуда все это берется…

Аня бежала, не зная, когда и где пропадет странная магия предметной беременности. Наверное, когда Аня почувствует себя в безопасности и покое, в покое и безопасности, но когда, когда, во сколько, когда и где?

2025

Наши семена

Денис ощутил остановку поезда еще перед зеркалом в мутных каплях, повозил казенным полотенцем по щекам, вернулся в плацкартный закуток, сунул мокрую щетку и тюбик пасты в «умывальный мешок», наклонился к стеклу. Имя города над вокзалом загораживала лестница, сновали торгаши с темными тушками рыб на железных вешалках, и все вокруг парило.

Мишка лежал личиком к стене, из-под простыни торчали острое плечико и снежно-белая лямка майки. Его ладошка легко постучала по пластику, от скуки.

Денис сел на край постели рядом с сыном, тронул горячую детскую голову, поднял край подушки, чтобы не дуло с холодного на горячее.

Зачем-то хотелось передвинуть по столу пакеты и стаканы с ложками, но удержался, не стал шуметь. Вдруг Мишка все-таки заснет? Весь прошлый день пути он вертелся по вагону как белка в колесе, только без колеса. Денис, если честно, устал от него. В итоге к вечеру не уследил, Мишка полез к чужой верхней полке, женщина на ней сделала вид, что переворачивается во сне, пнула Мишку, тот наревелся и только тогда дал себя уложить, но за ночь почти не спал.

В утренний вагон зашли несколько новых пассажиров, слышно было, как с шорохом и всхлипами от мороза они проталкиваются по узкому проходу. Местные шуршали в сумках, звонили родным, поймав связь, зевали.

Денис снова глянул на перрон: два крепких полицейских волокли к вагону мужика в черном спортивном костюме, держали под руки вихляющее тело, несли каждый по чужой сумке. Мужик то улыбался полицейским, запрокидывая голову, то повисал мешком.

«Хоть бы не к нам», – подумал Денис. И через пару минут наблюдал, как полицейские усаживают мужика напротив него, подпирают скрученным матрасом, как две черные сумки летят на третью полку. На крючке появилась белая защитная роба в целлофане, за паром и снегом перрона Денис прежде не заметил ее.

Шорох стоял страшный. Денис глянул в личико сына – к удивлению, тот заснул.

Полицейские вышли, и мужик хитро уставился на Дениса. Все его круглое лицо собралось в частые глубокие складки, как спина у шарпея, и ясно было, что это не от возраста: выглядел он молодо, лет на сорок.

Обживаясь на месте, он расстегнул черную куртку, поднял рукава. На руках открылись характерные ожоги: волдырей не было, но виднелось много красных участков, что-то между экземой и следами от раскаленной сковороды, пятна с четким контуром.

– Юрец, – потянулся мужик через стол.

Денис не хотел пожимать его большую обожженную руку, но казалось, не пожмешь ее и получишь в морду. Денис представился.

– Я тихонько, тщ-щ-щ, – заверил Юрец, увидел спящего Мишку, спросил: – Сын? Как зовут? Куда везешь?

Денис порадовался, что едет с сыном, так Юрец будет вести себя приличнее, такие обычно по-доброму относятся к детям, а без Мишки не ясно, о чем бы они с Денисом говорили, может, Юрец предъявил бы соседу за странную толстовку, розовую, с внешней кудрявой частью, стилизованной под цигейку, но Денис же надел ее в поезд – значит, ему не жалко, плевать на нее!

Юрец пошуршал в одной из сумок, вытащил две бутылки пива.

– Я буду немножко пить, ты не против?

Денис облегченно выдохнул: его угощать не собираются, а следом возмутился: пить в вагоне запрещено!

– Сам понимаешь, – сказал Юрец, – на поля еду.

Денис мог бы не спрашивать, но не сдержался:

– Борщевик сажаешь?

И Юрец, ничего не уловив в чужой интонации, подливая пиво тонкой струйкой в пластиковую раздвижную рюмку, стал рассказывать, как сейчас месяц будет собирать семена, потом повезет на посадку, он там уже был, но сейчас из короткого отпуска.

– Мы садим, а он сам расходится, махом. По сотне метров в год к площади прибавляет. Подходит к дорогам и оттуда все, полетел!

Борщевик вывели, чтобы вдоволь накормить скот, бросились засаживать все пустующие поля, сгоняли на посадку всех, до кого могли дотянуться. Весь негатив о борщевике вымарывался из новостей.

Денис помнил из подростковой юности про дачные войны. У его бабки на даче была соседка-чудачка, она приняла выросший у нее борщевик за сладкий ревень, откусила и обожгла рот, а потом, обозлившись на весь мир, закинула на соседские участки злополучные семена. Денис ясно помнил, как бабка пыталась вывести борщевик. Его копаешь, а он вырастает, льешь на него гербицид, а ему чихать! Когда бабка умерла, за участком некому стало следить и борщевик быстро его похоронил под собой. Участок из-за него продали за копейки.

А ярче всего помнилось, как больно борщевик жегся!

Юрец рассказал, что эфирное масло борщевика повышает чувствительность кожи к ультрафиолету и потому вызывает такие сильные, долго не заживающие ожоги, описывал четырехметровый стебель, белые цветы, лист, похожий на арбузный, но с краями острее, про сильный корень, уходящий на метр в глубину, и козырек, который варварски закрывает солнце прочим растениям.

– Ладно бы хороший корм, но от него, говорят, молоко горькое! – Денис не хотел вовлекаться в разговор, но уже чувствовал, что заводится.

– Да это все фейк! Где мы еще возьмем столько зеленой массы!

Юрец тоже увлеченно разошелся, стал громче, скрипучий голос стал звонче. Но Мишка не просыпался. Ротик его приоткрылся оттого, что глубже провалился в сон. Подумалось: совсем за ночь выбился из сил. Денис поискал на горячем лобике синяк, но вроде нет, еще ничего не взошло.

Юрцу стало жарко, он разделся до штанов, разулся, на левой ноге возле волосатых пальцев было криво набито: «А вас ебёт?»

Он продолжал, и Денис указал на очевидное:

– Ну ты же сам говоришь, что едкая штука, вон какие у тебя руки, а продолжаешь сажать.

– Это надо преодолеть, это путь такой, к общей сытости! Не платили бы такие деньжищи за просто так!

Большая рука с ожогами сделала отметающий или всепрощающий мах.

– Ну что там, не соображают, по-твоему? – кончились у Юрца аргументы.

– Так ты бы сам подумал…

– Я не могу думать, у меня семья. И разнарядка.

Денис хотел уйти от разговора, залезть на вторую полку, но оставлять спящего сына рядом с Юрцом побоялся, мерещилось в этом безрассудном мужике что-то пугающее – как можно не понимать очевидное, не уметь сводить дважды два?

Денис сел глубже, удобнее и при первой возможности притворился, что задремал. Вокруг остались только толчки бутылочного стекла в пластик стола, глухие глотки, шорохи. Пахло от противоположной стороны сложно: немного древесной горечи, странных пряностей, еще будто свежий укроп и горький миндаль… Хотя говорили, что борщевик имеет запах, похожий на керосиновый. Сам Денис его запаха не помнил.

Около обеда поезд пришел к новой станции, проводница пообещала стоянку в сорок минут. Все зашумели, словно разом только что задышали. С перрона послышался мерный стук и скрежет лопат по асфальту: где-то убирали снег.

Юрец пьяно поднялся, оделся и, похлопав себя по карманам, пошел «подышать». В вагоне вскоре стало тихо.