Погрязание - Ольга Владимировна Харитонова

И только отошли метров на сто, по небу в сторону церкви просвистел комариком черный тоненький самолетик. В домах за церковью затих, а потом взорвался, подняв в воздух огненно-дымный гриб.

Процессия многоголосо ахнула и поголовно посмотрела-отвернулась, поспешила по скользкой глине дальше.

Яна нашла в толпе Саныча, выхватила за рукав, закричала:

– Ты снимаешь это? – И тут же увидела, что фотоаппарат лежит у ног Саныча, разбитый на тушку, объектив и осколки. Выронил от испуга.

Стал вытаскивать карту памяти, но снова раздался взрыв.

Дощатый дом по левую руку взлетел в воздух снопом искр и фонтаном битого дерева, отслоилась каждая щепочка, и все толпой – вверх.

Бахнуло справа. И волной воздуха сняло с хоронимого дома доски причелин, всю ажурную резьбу, все посыпалось на несущих мужиков, углами побило по головам.

В ушах звенело. Все, кто мог, снова припали к земле.

Яна сжалась в плотный комок, обхватив на земле голову и колени. Хватанула глину меж губ, безвкусную, мягкую. Когда сплюнула, почувствовала, что на зубах остались и заскрипели мелкие камушки.

В толпе зашептались: как хорошо, что собралось все село, все дома или брошенные, или пустые, там никто не погиб.

– Надо идти! – закричал батюшка, приподнявшись на коленях. – Похороним, и все это закончится!

Его черная ряса была заляпана глиной, она быстро сохла на солнце до белых пятен, и казалось, что батюшка только что что-то строил, а не участвовал в похоронах постройки.

Яна тоже привстала, увидела, что у нескольких мужиков под домом по лбу течет кровь, в который раз подумала: по жизни хорошо быть камнем, плохо быть хрупким деревом, больно быть живым человеком.

Динамик диктофона забился глиной. Яна сунула его в карман, заодно вытерев о карман грязную руку. Ее работа – все увидеть, все записать, обо всем рассказать.

Процессия опасливо собралась воедино, отделиться от нее было страшно. Потащили то, что смогли уберечь, собрать.

Деревенский старый погост стоял на пригорке, среди пожелтевшей травы. Там, за ним, говорили, течет река, которая, верят, уносит печаль. Уже виднелись серые клювы воронов на кладбищенских дубках, косые кресты…

– Яма выкопана еще вчера, – сказала Яне женщина в «гороховой» юбке. – Ровно в рост дома, шесть на шесть метров.

И тут внезапно стемнело. Показалось сначала: то в глазах померкло от жары и страха, – но нет, на метр перед глазами как раз было видно: вот земля, вот ноги по ней, вот высокий кострец, мелкая полевая ромашка, белые палки пахучей полыни.

Часы на браслете Яны мигали, и цифры на них бесились.

Ржавый колокольчик на калитке звякнул, когда ее отвели в сторону вместе с воротами. В темноте зашли на погост. Дальше вытянутой руки не видно, кресты выплывают по одному, а в воздухе кружат мутные полупрозрачные шарики.

У могилы батюшка принялся тихо читать молитвы. Когда опустили все, что осталось от дома, и бросили первую горсть земли, старушка отложила спасенную икону, снова упала на колени и запричитала: «Прости, родимый, за все…»

Вот слышно в темноте: горсть земли по дереву – тук, п-ш-ш – посыпалась ниже. Женский голос причитает. Многие плачут. Шаги – это неплачущие тревожно переступают с ноги на ногу. Птицы сухо машут крыльями над головами. Ветки деревьев постукивают в несуществующем небе.

Уже почти закопали, когда из-под земли полился звон, резкий, металлический, похожий на голос будильника. Все переглянулись, потом мужики продолжили бросать землю: через время и будильник заглохнет, кончится завод.

Над холмом поставили свежий крест, навесили табличку: «Дом № 14 по ул. Центральной. Прожил столько-то лет. Оставил после себя 3 яблони и воспоминания».

Яна села на корточки, наблюдая, как люди расходятся, исчезают во тьме. Саныч ушел вместе со всеми, если вовсе дошел до кладбища.

Вокруг разошлась тишина, небо очистилось от тьмы и угроз, вокруг могил появились в утреннем свете дубки, березки, рябина. Вороны, сидящие на ветках, каркали глухо, без интереса.

У Яны не было сил подняться. Она легла под желтые гроздья пижмы, словно пораженная накануне солнечным ударом, помяла тяжелым каменным телом нежные васильки, снова свернулась клубком, обняв себя: вот мои руки, вот мои ноги, вот я.

Как теперь возвращаться в город, о чем писать? Публиковать такую неправдоподобную дикость нельзя.

Посреди стрекота кузнечиков, оставленная всеми, Яна снова нашла опору в себе. Быть камнем – пока нужно просто держаться камнем. Там, за воротами, ее твердость проверяли ветер, вода, истирания и удары, а в земле камень мог сохраниться невредимым миллионы лет. И может, когда-нибудь камень треснет, сквозь трещины прорастает трава.

2025

Горе уходит в море

А родина, как водится, одна,

А у нее нас много, слишком много…

ИННА КАБЫШ. КУРСК

Андрей поднял голову над водой, долго смотрел поверх пены на вечерний поселок, качаясь в сизой чаше залива. Ему ли бояться людей: если и рассмотрит прохожий его покрытую серыми пятнами кожу, щербатую, словно битый морем бетон, заглянет во флюоресцирующие щучьи глаза, увидит, как под челюстью расходятся жаберные пластины, в тот же миг потеряет речь и разум. А если сможет остаться в уме, не посмеет глупыми сказками бередить черную от горя страну.

Убедившись, что берег пуст, Андрей приблизился к нему, хватанул напоследок воды, с трудом выцедив порцию растворенного, по-бумажному свежего воздуха, поднялся на бурой подушке водорослей на ноги. Черный пластиковый пакет в его руке потяжелел, раздулся, Андрей поджал его, спуская воду и не выпуская еще живых камбал, снова опасливо оглянулся. Почувствовал, как тянется с головы вниз морская вода, но только тягу и чувствовал: холодная кожа не зябла. Тяжело и медленно побрел по камням. Достал из-под одного одежду и туфли: превратил себя в человека.

Поселок – десятка три одинаковых пятиэтажек, похожих на вагоны поезда, по наивности и из чувства долга заехавшего меж сопок, крутившегося, крутившегося, да и сдохшего от тоски, посмертно заржавевшего от морского ветра, – готовился к ночи. В окнах панелек теплились люстровые огни. Черные заплаты деревянных щитов прикрывали нежилые бельма.

Андрей старался идти как живой, естественно и тихо, чтобы никто не заметил, а заметил – так не глянул в лицо, а глянул – так не узнал. Камни хрустели и тонко скрипели под подошвами, Андрей дергано смотрел в сторону каждый раз.

Пружина подъездной двери не простонала – крикнула, но избежать этого нельзя было никакой осторожностью. Обняла темнота. В темноте было теперь привычно, как под водой, но не спокойно. Двигался легко: ступени и поручни чуялись каким-то новым, нечеловеческим чувством.

Таня открыла сразу, будто ждала его тихого стука. «Андрюша», – как всегда. «Вернулся», – как всегда.

За эти дни она горестно осунулась, обострилась лицом, но Андрею после возвращения казалась особенно живой, внезапно миниатюрной в его клетчатом свитере и его же зеленых спортивных штанах, утонченной со стрижкой «покороче» и с круглыми жемчужными клипсами.

Таня отступила в глубину прихожей, Андрей шагнул в квартиру. И фонарь под потолком, и желтый свет в узком помещении после тьмы – все теперь бросалось в лицо, как рыже-золотая волна взрывного огня. Потом отпускало. Прихожая ощущалась слишком жаркой для холодной кожи.

– Снимай вещи, постираю, – каждый раз говорила Таня. – В песке, невесть в чем…

– А толку? Сниму их в таз на ночь…

Ванна ждала Андрея набранной доверху. По желтому дну тянулись и живо пузырились провода компрессора. Андрей снял вещи и спешно нагнулся над ванной, как утопающий из последних сил бросается на край спасающей лодки, погрузил голову и плечи. Раздвинуть губы, схватить воды, напрячь полость рта, протолкнуть воду в жабры. Вода кажется горячей после девяти баренцевских градусов. Горячей, как после взрыва.

Сквозь воду прошла звуковая волна женского голоса. Андрей поднялся и обернулся.

– Пошли кушать? – повторила Таня.

Спросила и не ушла, облокотилась на дверной косяк, проследила с тяжелой нежностью, как он, на фоне светлого кафеля черный, встал в ванну и обмылся. Андрей протянул жене руку. Она закрыла дверную задвижку, разделась и тоже шагнула в воду.

Заметила с ахом: холодная!