Погрязание - Ольга Владимировна Харитонова

Когда начали, через несколько минут сказала: ты так дышишь плохо, давай ляжешь в воду, а я как-нибудь… И еще через несколько минут сказала: натирает все в воде, прости…

Тогда он посадил ее на стиральную машинку.

Холод машинки касался его холодных голеней, бедер, он прижимался словно не к Тане, а к холодному металлу, черной по белому надписи «Чайка», словно любил мертвую железяку больше жены.

Потом они стояли, обнявшись.

– Что будем делать? – спросил он. – Надо что-то решать… Уезжать теперь надо.

Она стала гладить по склизкой коже, успокаивая, уговаривая:

– Как я девчонок брошу? Ты их видел сейчас? Ты не видел их. Эти дни, вот только эти дни дай. Пережить, оклематься… Какая там после всего жизнь возможна. Чуток успокоится все… А работа моя? Выпускной класс с сентября…

Он вздохнул медленно, подавляя вдох, чтобы вышло как бы с пониманием. Выбрались из ванной в прихожую, щелкнули выключателем, за руку пошли до кухни. Из комнаты послышался сонный детский плач.

– Митя… – успела сказать Таня, Андрей тут же нырнул в темноту, поплыл по ней на тонкий плач.

Когда зашел в комнату, Митя снова спал. Андрей посмотрел в его спокойное личико над одеялом, взятое кругом теплого торшерного света, попросил мысленно Митю, его лицо: пожалуйста, оживи, не напоминай – и реснички дрогнули.

Электроплитка грела комнату как могла, блины слабо фонили теплом. Андрей отдернул руку от горячего: тепло металла напоминало.

На стене шумно шли часы. Под каждый «тик» Андрей двигал взгляд по лицам на фотографии, прислоненной к хрустальной вазе. То был последний снимок экипажа, недавний июль, парад в День ВМФ. Черные фигурки в белых фуражках стоят на, кажется, огромной рыбьей спине. Флаги скрутились в жгуты. Небо серое, но случайный засвет помещает на фото ненастоящее солнце… Они привыкли месяцами не видеть солнца.

Левее – свадебное фото: на Андрее форменная синяя фланка, у Тани фата с завитушками, жесткая такая сетка, на платье продырявлены цветочки, в руках держит красные гладиолусы. Родственники еще надарили цветов, кто-то свернул букет проволокой, и она, как рыбу крючком, поймала и Танины волосы, и фату. Так Таня и вышла из торжественного зала, пойманная во всех смыслах.

Все эти годы смеялись дома, что она треска, когда трещит с подругами, ершик – когда обижается. Да нет, жили мирно, как все, а если ссорились, то встречались на условленном месте, на мостике Приморского бульвара…

Вскоре после свадьбы Андрея взяли в плавание на сто двое суток. Без него прошел Новый год, под водой Андрей отметил и свой день рождения. Опытные товарищи его накрутили: «Не дождется, сбежит твоя крымская девочка!» И он действительно приготовился найти дома по возвращении записку с «прости», знал, что весной Тане пишут подружки про цветущие вишни, а у них даже в конце мая можно заниматься подледной рыбалкой.

Но вернулся, а его ждали пироги. Таня рассказывала, как зачеркивала дни в календаре и думала, что, когда он наконец придет, примется долго его обнимать, чтобы увериться: не мираж.

Когда вернулся в этот раз, не обнимала, думала, наверное, что тронулась умом. Пришел в опаленной форме, на себя не похож: глаза не голубые, волосы не русые, черты смягчились, как обточенные. Увидела и осела у двери на пол: ни кричать, ни говорить. А он давай ее успокаивать, гладить плечи, голову, сказал: «Я теперь как этот, киношный Коренев, а ты моя Гуттиэре! Не бойся».

Андрей посмотрел на спящего сына и выплыл в кухню, увидел: Таня накрыла на одного.

– Под запись дали в угловом хлеб, – начала рассказывать, словно оправдываться. – И грибы сварила с солью, жарить не на чем. Камбала, что ты вчера…

– Здесь не буду, в море надоела.

Свежий улов лежал в раковине. Серо-зеленые рыбины раздували губы в правильный овал, пялились на одну сторону, словно перекосило от всего.

Андрей отказался есть, если Таня не разделит с ним. Знал ведь, что Митю она покормила, остальное оставила ему. Таня стала есть, а потом взялась плакать.

– Образуется все. – Андрей смягчил командный низкий голос. – Рыбы будет больше теперь. Может, сменяешь ее на кусок масляного бруска, на оленину или лося. Вспомни, как я ходил на вахту с одними вареными яйцами, когда не кормили на лодке, – а потом ничего…

Всякое бывало: то Андрей приходил на обед с хлебом из камбуза, то зразы готовили из пшенки с тушенкой, то пиццу с килькой в томате.

Действительно, со многим сначала было не очень, а потом как-то наладилось, нажилось.

Молодоженов Андрея и Татьяну в гарнизонном поселке заселили в еще достраивающийся дом, дали двушку. Они с энергией затеяли ремонт.

Не знали, с чего начать: в плитах цементировали дыры, доски пола провисали так, что можно было передавать соседям бутылки портвейна, а при попытке утеплить пол рухнул потолок в квартире снизу.

Осенью пошли дожди, все стены промокли, а потом на морозе взялись черной плесенью и покрылись слоем льда. Под ковры стелили шерстяные военные одеяла. Для сына Таня сшила из военных меховых варежек теплый домашний костюмчик и шапочку.

Жить в зале стало невозможно, и в итоге там получилась мастерская: Андрей обожал машину и любовно перебирал карбюратор. В самые холодные зимы семья запиралась в маленькой спальне, грелась плиточкой и спала в шапках.

Сейчас стоял август, но Митя часто просыпался, жаловался: «Холодно, холодно!» – Таня, обнимая его, настораживалась: «Дрожит весь», включала плитку.

– Я не про еду… – Таня вздохнула. – Смотрю на девчонок там, на них всех, и стыдно, что мне одной повезло, страшно, что расскажу им все, похвастаю, не удержусь…

Андрей приказывал строго:

– Надо держаться. Пожалей их.

– Сказать про тебя, и водолазам поможешь, расскажешь, как было.

– Будто я знаю, как было? Грохот вдруг, свист, тряхнуло, заполнило все водой. А потом я задышал. Наверное, атомка облучила, не знаю. Не думал ни о чем, просто плыл. Очень хотелось домой. Может, еще кто придет, если не повредился сильно…

Помолчали. Андрей раскрыл рот, подождал, пока на воздухе загустеет слюна и выбросил язык в сторону хлебницы, подтащил, не вставая, еще кусок хлеба. Таня проследила за метровым языком спокойно, это первые разы пугалась.

– Какую версию вам говорят? – спросил ее Андрей.

– Да всякой воды налили: и вражеская торпеда, и ваша… Ракета, террорист, мина…

Назавтра все семьи собирали у пирса. Приезжало начальство с Москвы, чтобы со всеми родными – сначала в море, затем открыть памятник, потом без камер поговорить наконец о случившемся.

– Теплоход отойдет в десять. – Таня стала прибирать со стола. – У Мити группа будет дежурить сейчас круглосуточно. А после всего будем ждать тебя дома.

Андрей кивнул и закашлялся. Дышать становилось все тяжелее, выходило теперь совсем натужно, появился сладкий привкус, сохло во рту.

– Наглотался всякого в море… Может, угля выпьешь?

Таня выдавила ему на ладонь восемь черных пуговиц из пластины желтой бумаги. Лодочка ладони начала наполняться слизью, таблетки стали растворяться.

Таня поцеловала в холодную рыбью щеку, прежде чем Андрей ушел спать в остывшую ванну. Показалось, что ей неприятно это делать. Еще бы.

В темноте ванной Андрей опустился в черную воду, закрыл глаза.

С самого рождения он был любознательным, его интересовало буквально все. Вопросы сыпались один за другим: «Почему у птиц есть крылья?», «Почему букашки ползают?», «Почему облака на небе идут?», и так до бесконечности. Родители иногда уже просили: «Ты помолчи, а мы подумаем». Но сейчас не хотелось знать о причинах, умерло любопытство – знание никого не спасет.

С детства Андрей любил воду, играть с корабликами, ловить в ванне магнитных рыбок. Даже так играл: под водой в пузыре пакета катал цыпленка из соленого теста. Мама говорила, мол, не мочи, раскиснет, но Андрей вытворял чудо – цыпленок оставался сухим!

Стать подводником захотел, уже будучи школьником. Боялся, что подведет зрение, было где-то 0,7–0,8. В девятом классе осмелился, написал письмо министру обороны, попросил разрешить ему поступать в Военно-морской университет. И разрешили! Но с одним условием: сохранить зрение хотя бы на том же уровне. Следующие два года – особый спортивный режим, диета, полезная для глаз тертая морковь трижды в день: на завтрак,