Погрязание - Ольга Владимировна Харитонова

Миша заворочался, стал махать краем простыни как белым флагом. Денис решил покормить его, пока они остались одни. Помидорку будет, огурчик будет, про лапшичку пока не знает, сок – ага.

Миша ел долго, откусывал от всего, откладывал, потом шел на второй, на третий круг. Денис ел сам и все подвигал сыну продукты поближе. Все равно они с Юрцом пересекутся за столиком, все равно однажды поговорят, Денису с Мишей предстояло ехать еще около суток, Мишу ведь не спрячешь до утра в сумку… Но чем позже, чем меньше, тем лучше.

Юрец вернулся в заснеженной куртке, пахнущей морозом и горьким дымом. Он улыбнулся жующему Мише и протянул стаканчик пломбира. На мороженом не было упаковки, вафля его оказалась помята, из нее торчал блеклый розовый шарик.

Тихое спасибо для незнакомого человека, и вот Мишка бросает надкусанный бутерброд, грызет мятую вафлю. Денис ощутил, что замерз в том положении, в котором сидел, и борется с желанием выбить из ручки сына дурацкое мороженое, словно оно полно не сливочного пломбира, а яда. Потом сказал себе: это просто мороженое, и не без труда оттаял.

Юрец рассказал Мише, что из-под вагонных ступеней вьются желтые сосульки, как ленты в сторону.

А Денису похвастал:

– Смотри какие! – Он купил себе два беляша. – В три пальца толщиной!

Денис хотел, чтобы Юрец предложил ему беляш, хотел демонстративно отказаться, но Юрец снова не поделился.

– Надо наесться, – словно оправдался он. – А то ходим голодными там. По голоду в полях лучше слышно и видно, ты прямо оголенный нерв. Вдруг кто тоже придумает, что вредим, придет помешать.

Денис решил больше не спорить, не тратить напрасно силы.

Он молча смотрел, как двигаются намасленные мужские губы, отворачивался к сыну, тот измазался розовой жижей и был очень доволен. Плотная вафля по краям размякла в тряпочку, к детским пальцам бежали талые капли. Бежали медленно – пока можно было не подтирать. Денис решил не тормозить процесс, чтобы мороженое скорее исчезло.

Глянул в окно, нашел приглушенное солнце, просвечивающее сквозь серые облака. Небо было такое: если отклонишься назад и выведешь солнце из вида, то кажется – пасмурно, а качнешься вперед – вот оно, солнце.

Юрец сходил в конец вагона, вернулся с чистыми лицом и руками. Денис вдруг понял: и сам очень хочет в туалет. И оставить Мишку боится. Но не тащить же сына с мороженым к туалетам. Попросил Мишу посидеть смирно, предупредил, что быстро вернется.

– Я присмотрю, – заверил Юрец.

То-то и страшно.

Почти все в вагоне обедали, перемешивали в лотках корейскую бурду, доставали из плоских пакетов тончайшие кружки колбасы, клали поверх заранее нарезанных на заводах квадратов хлеба. Все пахло неестественно, лучше бы как раньше – яйца, курица, пусть даже консервы.

Только встав в очередь в тамбуре, Денис увидел, что за правой стенкой его купе висит еще одна белая роба. Возле нее сидит молодой парень – даже издалека были видны красные свежие волдыри на его руках, наполненные жидкостью.

На последнем боковом месте дед в клетчатой рубашке, выпрямив гордо спину, читал с бумажки стихи: «Ничего настырней нету, борщевик спасет планету! Тундры, степи и тайгу отдадим борщевику!» Девушка с зелеными волосами и красной челкой снимала деда на телефон.

В туалете Денис закрылся и посмотрел под ноги. На сетчатом коврике померещились насекомые, Денис дернулся, переступил ногами. Насекомые не ползали – и тут же превратились в семена борщевика, семечки в половину десятикопеечной монеты. Их валялось штук семь. Денис поставил ноги так, чтобы не касаться семян, подумал: повезло же зайти именно в эту кабинку! Неужели и все карманы у этого набиты, не стирал вещи или стирал, да не выстирал?

Когда Денис вернулся, нашел Юрия и Мишу напротив друг друга за столиком. Мужская рука держала мальчишескую ладонью вверх и что-то на ней рисовала пальцем.

– Что делаете? – Денис постарался выдержать будничный тон. Сам увидел: Миша зажал ладошку, приблизил кулачок, а потом, раскрыв его, стал перебирать похожие на укропные семечки.

– До сотни тысяч семян у одного зреет! – продолжал рассказ Юрец.

Денис не знал, что делать – отбирать? Смотрел, снова замерев, на круглые светлые семена в детских пальчиках, жесткие, Миша пытался сломать. Потянул бы в рот – Денис кинулся. Миша показал папе ладонь. Семена напоминали срез яблока: желтый с черными точками или светлое стекло с темным отпечатком руки.

– Опасная штука, – сказал Юрец.

И Денис зло хмыкнул: а зачем даешь?

– У нас один пацаненок играл со стеблем, как с подзорной трубой, посмотрел так, – Юрец изобразил, – и все, ослеп.

– А восемьдесят процентов ожогов – и смерть, – сказал Денис.

– Если правильно умереть, переведут в статус предков! – посмеялся Юрец.

Миша как-то так скинул семена на стол, не побрезговав вдруг, а в процессе игры, и Денис приобнял его, потянул из-за стола.

– Пошли ручки от мороженого помоем.

Они всю поездку вытирали руки влажными салфетками, и Миша заоглядывался в поиске салфеток, но Денис повел его по коридору подальше, ему навязчиво думалось, что семена, побывавшие в руках сына, могут его чем-то заразить – и физически, и даже как-то поменять его мысли, ну, допустим, свести с ума.

Перед раковиной он обнял Мишу, стал сам мыть ему руки, иначе бы не успокоился, представлял бы, что тот плохо промыл. Наклонился, поцеловал Мишу в макушку и не отдалил губы, принюхался. Показалось, что детский запах стал прянее и сложнее, в него заплелось чужое.

Юрец, к счастью, засобирался спать. Сказал Денису:

– У меня дочь такая же, помладше мальца. – И улегся спиной к столу.

Денис осмотрел стол, протер его салфетками, прежде чем разложил для Миши раскраску и фломастеры. Фломастеры зачиркали по бумаге.

Стали слышны разговоры справа, за пластиковой стеной.

Мужской голос мягко, словно женщине, рассказывал:

– Пахнет борщевик, конечно, интересно. Понятное дело, что в парфюме он не пригоден. А представь, в борщевике этих фуранокумаринов больше, чем в масле бергамота!

Женщина издавала удивленные возгласы.

За окном лежало заснеженное поле, крутилась метель, обращая воздух в кисель, чем позднее, тем мутнее. В киселе виднелись черные палки мертвого борщевика.

Промелькнуло несколько берез, два косых дома, избушка с флагом и горящей вывеской «Озон», снова потянулось заснеженное поле.

Юрец спал. Денис позволил Мише после рисования полазать вверх-вниз по полкам, хотел вымотать его и, когда проснется Юрец, уложить сына спать. План провалился.

Юрец проснулся, как раз когда Миша совсем разыгрался, когда ему захотелось расширить масштаб игровой площадки.

Схватив раскраску, Миша побежал по проходу, и, только Денис хотел броситься за ним, вернуть, Юрец начал новый рассказ:

– Ты же понял, откуда это? – Он указал на несколько набитых перстней. – Я ж сидел.

И Денис решил пока не возвращать Мишу в купе, сдвинулся на край сиденья, чтобы не выпускать сына из виду.

– По юности. Шел с девчонкой, тут из машины выходят трое и тащат мою девчонку к себе. Ты понимаешь, да?

Денису только-только померещилось в рассказанном благородство, как Юрец тоже подвинулся, чтобы сидеть напротив Дениса, заглядывать в глаза, и добавил:

– Я сам еще ее не пробовал, понимаешь, а они тащат к себе.

Денис отвлекся от Миши, показывающего раскраску парню за ноутбуком, ответил Юрцу взглядом.

– И? – нехотя поддержал беседу.

– И что? Восемь ножевых я ему.

Денис моргнул, посмотрел на стол, в окно, почувствовал, как немеют скулы. Он всегда боялся через онемение.

– У нас всё так решали. Украл шапку – отрезали уши.

Подбежал Миша, сунул папе раскраску в руки, убежал. Денис медленно полистал страницы, остановился на случайной картинке, красная фломастерная линия выходила за контур улыбающегося самолетика. Юрец вытащил из кармана что-то в фантике, съел.

– А потом вышел, женился. Жена другая, не та. Хорошая жена. Дочка у меня теперь.

Денис посмотрел на Юрия, стало интересно, как именно тот это говорит. Но все эмоции прятались за складками, мимические мышцы не могли подвинуть его собачье лицо к нужному выражению, а возможно, оно не выражало совсем ничего.

– Я дочери на четыре года купил дом, на шесть лет – квартиру.

Миша с разбега бросился к груди Дениса,