Последний на курсе - Алекс Эвейкин

Под страхом шевелилось ещё одно чувство, стыдное и живое: мир оказался больше моего глаза.

Я вспомнил Тойново наставление, положил ладонь на белый камень — он был тёплый, теплее воздуха, как бывает тёплой старая печь спустя сутки, — открыл резерв и отдал свет.

Я отдал немного — у меня немного и было: тонкую струйку, какой заряжал домашний светоч, две капли. Камень принял их без звука и без сияния, как сухая земля воду. Я добавил ещё каплю — за Тойна, что ли, или за наглость, с которой явился.

И стал ждать.

Ветер ходил по траве. Стена за спиной остывала. Где-то в глуби мерно тикало то, что тикало во мне уже которую неделю, — на кромке его было слышно ясней, чем в городе, как слышней река с берега. Я ждал долго; ждать я умею. Солнце сползло на ладонь. Я уже прикидывал обратную дорогу, когда из травы по ту сторону камней, шагах в тридцати, поднялся человек.

Он встал, как встают из засады, в которой пролежал, может, весь мой час. Невысокий, жилистый, в сером и буром, с лицом, обожжённым ветром до цвета его одежды. За плечом — моток ремней, у пояса — костяной свисток. Он оглядел меня, ящичек, камень, которому я отдал свет.

— Тойново? — спросил он.

— Тойново. Плата за стекло.

Он свистнул — коротко, в две ноты. Из травы поднялись ещё двое, дальше, по сторонам; я их не видел всё это время, и потоками не слышал тоже: меня держали в кольце с самого прихода. Первый перешагнул межу — для него она была что порог родного дома, — взял ящичек, взвесил в руке, кивнул. Из заплечного мешка вынул свёрток в промасленной коже и положил к моим ногам, в траву.

— Стекло. Осеннее, чистое. Старик знает.

Он повернулся уходить — и вот тут я сказал то, зачем шёл. Длинная речь, заготовленная для Делна, на кромке умерла вся целиком.

— Пустошь дышит, — сказал я. — В глуби что-то считает, и счёт укорачивается. Я слышу его с осыпи у Заводи. Мне в городе никто не верит. Мне нужен кто-то, кто слышит то же самое.

Загонщик остановился и посмотрел на меня по-новому.

— Городской, который слышит, — сказал он. И добавил через плечо, своим, на языке, которого я не знал, — три слова, гортанных и быстрых. Те двое в траве не ответили, но что-то в их молчании поменялось.

— Жди, — сказал он мне. — Не тебе решать, что кромка слышит. И не мне.

Они ушли в траву, как уходит рыба в воду, — без следа. Свёрток со стеклом остался лежать у моих ног. Я ждал.

Дальше всё случилось разом: из травы с восточной стороны — голоса, злые и сорванные, собачий брёх, чужой визгливый крик; и через межу, спотыкаясь, погнали человека.

Гарвенов ухарь, понял я. «Со дня на день» случилось сегодня.

Городского — я понял раньше, чем разглядел лицо: по сапогам, по сукну, по тому, как он падал. Немолодой, тучный, в добротном кафтане, он кричал, что он торговый человек, что его знают на Сенном дворе, что за него заплатят; на перстни его было больно смотреть. Двое вели его ремнём, как бычка, без злобы и без жалости, третий нёс на плече плоский белый обломок.

Кусок межевого камня. Выломанный, со свежим сколом, и на сколе — оборванная пополам линия той самой нечитаемой руны.

Я почувствовал обрыв этой линии раньше, чем подумал хоть что-нибудь, — нутром, как чувствуют оступившуюся ногу. Цепочка белых камней по эту сторону тракта стояла теперь с дырой, и через дыру из степи тянуло пустотой — тем самым ничем, какое стоит в погасшем светоче, только во всю ширину поля. Межа здесь ослепла.

А потом я перестал слышать и это, потому что пришёл хозяин.

Я не увидел, откуда он взялся. Только что между камнями было пусто — и вот он стоял там, словно стоял всегда, а я по близорукости только сейчас разглядел. Высокий, в сером, без оружия. Лицо как лицо — немолодое, обветренное, из тех, что забываешь через час. Я и забыл бы, если б не одно: я по привычке тронул его потоками, тихонько, краем, как трогаю всякого встречного.

И не нашёл ничего.

Я как будто заглянул с лодки в тёмную воду: глубина есть — дна нет, и сколько ни смотри, увидишь только собственное отражение. Он был для меня такой же, как его камни. Видимый. Нечитаемый. Я отдёрнул внимание сам, и у меня дрожали руки.

Загонщики поставили торговца на колени в траву — бережно, как ставят вещь на верстак. Обломок камня положили перед хозяином.

Никто ничего не объяснял — всё было сказано до меня, в степи. Хозяин посмотрел на скол, потом на руки торговца — небыстро, по-мастеровому, и под этим взглядом торговец сперва кричал про Сенной двор, потом — что не знал, потом просто плакал. Камень он выломал на продажу: думал, древность, в верхнем городе за такое платят серебром.

— Знак слеп, — сказал хозяин.

Голос у него был негромкий и без выражения, и оттого каждое слово ложилось отдельно, с паузой, как кладут инструмент на сукно.

— За слепым знаком ходит смерть. Моим и твоим. Цена — рука, которая ломала.

Угрозы в этом не было — была цена, окончательная, рыночная. Один из загонщиков уже разматывал ремень, буднично; торговаться здесь было не принято. Торговец завыл и стал совать хозяину перстни, все разом, сдирая их с пальцев вместе с кожей.

— Межа серебра не берёт, — сказал хозяин. Так же ровно. В этих четырёх словах было больше окончательного, чем во всём остальном суде.

Я шагнул вперёд раньше, чем успел себя спросить, зачем.

— Знак можно вернуть.

Все посмотрели на меня. И хозяин тоже — впервые прямо, и я выдержал этот взгляд только потому, что в ту минуту смотрел мимо — на обломок: на оборванную линию, на свежий скол, на гнездо в межевом камне, откуда кусок выломали.

— Скол свежий, крошка не растеряна. Линию оборвали, но не спутали. Это как сломанный зуб у гребня: посадить обратно, замкнуть — будет держать. Хуже нового, лучше дыры. — Я говорил, как говорю с Тойном над работой, и от этого голос у меня не дрожал. — Я не могу прочесть ваш узор. Но мне и не надо его читать, чтобы срастить разрыв. Трещина — она на всех языках трещина.

Стало тихо. Даже торговец смолк, поняв нутром, что решается его рука.

— Городской предлагает работу, —