Лекарь Фамильяров. Том 6 - Александр Лиманский

Я снял халат, накинул куртку и вышел.

Внутри было тепло. Обеденный зал был пуст, только за дальним столиком сидел старик в кепке и читал газету, макая пирожок в чай.

Я сел за свой обычный столик у окна.

Олеся появилась из кухни, хотя я вообще не ожидал встретить её здесь. Она была в фартуке поверх синего платья, волосы убраны под косынку.

— Привет, — сказала она и улыбнулась.

И от этой улыбки стало понятно, что утренний поцелуй ей не приснился, она о нём помнила, и помнила так, что улыбка появлялась сама.

— Привет, — ответил я. — Борщ есть?

— Борща нет, — Олеся качнула головой. — Закончился вчера. Но у меня для тебя кое-что получше.

Она скрылась на кухне. Вернулась с глубокой керамической тарелкой, которую осторожно несла обеими руками. Поставила передо мной, и от тарелки поднялся тяжелый, пахучий пар, от которого заложило нос и приятно защипало глаза.

Щи.

Густой золотисто-янтарный бульон заполнял тарелку до краёв. Томлёная капуста лежала на дне мягкими полупрозрачными лентами. Поверх всего этого Олеся положила шапку домашней сметаны, которая медленно оседала в горячий бульон, расплываясь молочными разводами. Россыпь яркого свежего укропа, легла поверх сметаны.

Рядом с тарелкой Олеся положила два ломтя чёрного хлеба. Корка блестела, и когда я поднял один ломоть, пальцы почувствовали маслянистую плёнку чеснока, которым щедро был натёрт хлеб. Запах чеснока смешался с паром от щей, и желудок сжался так, что я услышал его собственными ушами.

Олеся стояла рядом, сложив руки под фартуком, и ждала.

Я зачерпнул ложкой. Бульон был обжигающим, наваристым, с той глубиной вкуса, которая получается только при долгом томлении на медленном огне. Мясо разошлось от ложки, и я подцепил волокно, положил в рот и закрыл глаза.

— Ну? — спросила Олеся.

— Кто это готовил? — спросил я, не открывая глаз.

— Я, — сказала она. — Марина разрешила мне сегодня кухню на час. Это мамин рецепт. Бабушка моя вообще-то с Вологды, у них там щи, это религия. Я знала, что ты придешь.

И тут до меня дошло. У нее же выходной. А она здесь. Я прищурился.

— Что ты здесь делаешь? — спросил я.

Олеся смущенно опустила глаза.

— Пока рано говорить, — ответила она. — Еще ничего не ясно. И мне не хотелось бы сглазить. Давай, как все будет точно известно, я обо всем расскажу.

Что ж, понять ее можно. Я тоже не люблю, когда что-то неизвестно, а уже нужно об этом рассказывать другим.

Поэтому кивнул, зачерпнул еще ложку и отправил в рот. Мир погас. Было так вкусно, что передать было сложно. Обожаю щи. Мне кажется даже больше чем борщ. Хотя… Ай ладно, это вечный спор.

Я открыл глаза. Олеся смотрела на меня, и на щеках у неё проступали утренние, те самые, розовые пятна.

— Олесь, — сказал я. — За эти щи можно продать душу. И не пожалеть.

Она засмеялась, махнула рукой и села напротив. Фартук на груди был заляпан капустным соком, и она этого не замечала.

Я ел. Медленно, отрывая куски хлеба и макая в бульон, подцепляя капусту с мясом, вылавливая сметану, которая к этому моменту растворилась и сделала бульон ещё гуще. Щи были из той еды, которая лечит. Которая заполняет пустоты, оставленные бессонной ночью, ноющим боком и молчащим драконом. Я ел и чувствовал, как тепло растекается от желудка по рёбрам, пальцам, которые с утра покалывало от вчерашней пилки.

Олеся болтала. Рассказывала про утренних посетителей кафе, про мужика, который заказал четыре порции пельменей и съел их все, глядя в одну точку на стене, про бабушку, которая пришла с термосом и попросила налить ей «просто кипяточку», а потом достала из сумки пакетик своего чая и заваривала его сорок минут, пока Марина стояла за стойкой и боролась с желанием выставить ей счёт за аренду столика. Олеся рассказывала это, накручивая прядь волос, выбившуюся из-под косынки, глаза у неё блестели, я слушал её голос, как слушают музыку, не столько слова, сколько интонацию.

Потом она замолчала. Посмотрела на меня с улыбкой, которая с утра не сходила с её лица, и сказала:

— Так что насчёт сегодняшнего вечера? Твой сюрприз… Форма одежды парадная или спортивная?

Ложка остановилась над тарелкой.

Я сидел с куском хлеба в левой руке и ложкой щей в правой, и внутри меня стало холодно, посреди горячих щей.

Я забыл…

Забыл организовать сюрприз. Утром я сказал «ничего не планируй на вечер, свожу тебя кое-куда», а потом пришёл на работу, увидел Денисова на крыльце, провёл ему экзамен, открыл приём, принял десяток пациентов, проверил Вэллора и ни разу за всё это время не вспомнил, что вечером у меня свидание, к которому я ничего не подготовил.

А ведь я планировал арендовать грифона для ночного полёта над Петербургом, маршрут по Неве, от Стрелки до Финского залива, два часа в воздухе, внизу огнями город. Для этого нужно было позвонить в «Крылатый Экспресс», забронировать грифона, оплатить ночной тариф и заказать тёплые пледы, потому что на высоте четырёхсот метров, мягко говоря, прохладно. Я не сделал из этого ровным счётом ничего.

— Форма одежды… — я услышал свой голос, и он звучал почти нормально. Почти. — Удобная. Очень удобная.

Я откусил хлеб и начал жевать. Хлеб с чесноком, который был лучшим хлебом в моей жизни, превратился в картон. Мозг лихорадочно перебирал варианты. Позвонить в «Крылатый Экспресс» прямо сейчас? Вечерний слот мог быть занят. Сейчас как раз, предпраздничный сезон, грифоны нарасхват. Или придумать что-то другое? Ресторан? Банально, и у меня нет брони. Прогулка по набережной? Тоже не то.

Олеся наклонила голову. Прядь волос соскользнула с пальца, и её глаза сузились.

— Миш? — сказала она. — Всё нормально? У тебя лицо, как будто ты скальпель в брюхе пациента забыл.

Я выдавил улыбку. Она вышла кривой, и по тому, как Олеся чуть отодвинулась и приподняла бровь, я понял, что она ничуть её не убедила.

— Всё отлично, — сказал я и зачерпнул ложку щей. — Просто вспомнил про одну рабочую деталь. Ерунда.

Олеся смотрела на меня. Я видел, как за её глазами работает механизм, который у женщин включается в такие моменты: анализ мимики, сопоставление сказанного с увиденным. Этот механизм был точнее любого детектора лжи, и я знал, что мой блеф разваливается.

Но Олеся решила не добивать. Она откинулась на стуле, мягко улыбнулась, с лёгким прищуром, который означал «я всё вижу, но дам тебе шанс» и встала.

— Ладно, Покровский, — сказала