Двадцать два несчастья – 6 - Данияр Саматович Сугралинов

роется, а нет, это шлем такой. Так в нем и ходит. А еще крылышки на спине, маленькие, куцые. Подпрыгнет, зажужжит, как шмель, и обратно шлепнется. Летать толком не может. И когда я ему молочко ставлю, шкура у него переливаться начинает, как бензин на луже, всеми цветами!

— Погоди, — сказал я. — Ты ему молочко ставишь?

— А как же! Он же живой, голодный, поди! Блюдечко наполняю и хлебушка крошу. Не ест, правда, но ставлю все равно, потому что негоже живое существо голодом морить, даже если из пекла.

Коллеги-психиатры рассказывали, что продуктивная симптоматика при религиозном психозе часто порождает устойчивые образы, но о таком проработанном персонаже я слышал, пожалуй, впервые.

— Молочко убери, — сказал я строго. — Он не ест людскую пищу. Ему тепла достаточно. Батарею в комнате держи включенной.

— Так я и держу! Эдик ругается, говорит, жарко, форточку открывает, а я закрываю!

— С Эдиком разберемся. Слушай внимательно. Деспот не простой демон. Его из преисподней свои же изгнали, потому что отказался служить злу. Пришел к тебе, потому что место чистое, намоленное. Прибился.

— Прибился? Как котенок бездомный?

— Вроде того. Только опаснее котенка, сама видишь. Не гони. Пусть при тебе будет, прислуживает. Но те, кого за ним пошлют, те враги. Их в подъезд не пускай. Деспот помогает тебе, а ты охраняешь его. Ясно?

— Ясно! — выдохнула она с облегчением. — Значит, не за моей душой?

— Не за твоей. Ему самому укрытие нужно. Вазоны на площадке полей. И лампочку на третьем проверь, моргает.

— Все исполню!

— Как Эдик?

Она поджала губы еще плотнее, отчего лицо стало похоже на печеное яблоко, но в глазах, если приглядеться, мелькнуло что-то теплое.

— Помогает мне, — сказала она. — Драит тут в подъезде все. Я ему объяснила: бесы через грязь лезут. Через щели, через пыль, через мусор. Подъезд нечист — значит, весь дом нечист. А он: «Мам, какие бесы?» А я ему: «Не хочешь драить — я тебе святой воды на кровать вылью. Два литра. Освященной». Сразу понял.

— Сильный аргумент, — заметил я.

— А то!

Альфия Ильясовна выпрямилась с достоинством.

— Пить бросил Эдичка. Вот тебе крест, которую неделю ни капли. Только чай и компот. Я ему из сухофруктов варю, из яблок и шиповника, с утра трехлитровую банку. Он выпивает. Все лучше, чем отраву эту.

Я мысленно одобрил шиповник — витамин С и антиоксиданты, банально, но для человека, чья печень последние годы работала на износ, каждая мелочь имела значение.

— Правильно делаете, — сказал я. — Шиповник — дело хорошее. Печени полегче будет. Но сахара много не клади, ясно? Белый яд это. Лучше мед.

— Не буду, — твердо сказала она и посмотрела на меня с неожиданным уважением, как будто я подтвердил какой-то важный для нее тезис.

Потом отступила, пропуская на лестницу.

— Ты заходи, если что, — сказала она мне вслед. — Я тебе тоже налью. Компота.

— Зайду, если что, — сказал я и пошел наверх.

Между вторым и третьим этажом я столкнулся с ее сыном-меломаном. Эдик Брыжжак шел сверху с ведром и при виде меня остановился так резко, что вода плеснула ему на ботинок.

— О! Серега! — Он поставил ведро на ступеньку и вытер руку о штаны. — Ты ж вроде в деревне?

— На выходные приехал, — ответил я, разглядывая его.

Выглядел Эдик непривычно: трезвый, выбритый, в чистой клетчатой рубашке, заправленной в джинсы. Даже волосы были причесаны, что само по себе являлось для Брыжжака, как я помню, событием исторического масштаба. Но дело было не только в одежде. Две–три недели без алкоголя уже дали результат, который я, как врач, не мог не отметить: одутловатость с лица сошла, обнажив вполне нормальные скулы, белки глаз из мутно-желтых стали почти белыми, а серая, землистая кожа приобрела цвет, отдаленно напоминающий здоровый. И даже спину он держал ровнее, перестав сутулиться и шаркать ногами.

— Мать, — коротко пояснил он, перехватив мой взгляд. — Бесов гоняет. Говорит, через грязные полы лезут. Ну и я, значит, теперь главный экзорцист с тряпкой. Мне нетрудно, а она от этого умиротворенная становится.

— Знаю, — сказал я, кивнув и испытывая при этом легкий укол совести, потому что сам и запустил в Альфие Ильясовне эту программу по изгнанию бесов через санитарную обработку. — Пообщался уже. Обещала мне компота.

— Компота! — фыркнул Брыжжак. — Она его, по-моему, в святой воде разводит. Для надежности!

Я усмехнулся, и в голове всплыл разговор с Наилем в пиццерии. «Я нашел виновника гибели Наташи и сына». А Брыжжак, сидя вдрабадан пьяным у меня на кухне, начал что-то рассказывать про Наташу и осекся на полуслове. Тогда я не стал давить, но теперь, после слов Наиля, занозу нужно было вытащить.

— Эдик, — сказал я, — ты занят сейчас?

Он посмотрел на ведро, потом на меня.

— Ну, не особо. А что?

— Зайдешь на чай? Разговор есть.

Эдик после короткого раздумья согласился, занес ведро к себе и через пять минут сидел у меня на кухне с кружкой в руках.

— Чисто у тебя, — заметил он, оглядывая квартиру. — Раньше тут, помню… ну, сам знаешь.

— Знаю. Бесы, Эдик, бесы!

Он рассмеялся, отмахнулся, потом покрутил головой, разглядывая полку с книгами, чистую плиту, занавески.

— Не, ну реально, даже пахнет по-другому. Как у нормального человека. У меня вон тоже, знаешь… — Он замялся, ковырнул ногтем щербинку на столе. — Пацан мой младший приезжал на той неделе. Поиграли в приставку, я ему котлет нажарил. Ляська, правда, потом звонила, орала, что я ему мозги запудрил, но он сам написал: «Пап, приеду еще». «Пап». Прикинь?

— Здорово же! — сказал я совершенно искренне. Слово «пап» от ребенка, который стыдился тебя, бесценно.

Брыжжак отхлебнул чая, обжегся, шумно подул в кружку и поставил ее на стол, придерживая обеими ладонями, словно грел руки. И я обратил внимание, что пальцы у него уже не дрожат, хотя две недели назад тремор был заметен даже на расстоянии.

— Мать, конечно, зверствует, — продолжил он с кривой ухмылкой. — Компот, молитвы, вазоны эти, тридцать три штуки, подъезд мыть каждую неделю, потому что «бесы через грязь лезут». На работу провожает до двери и нюхает. Нюхает, Серег! Как овчарка на таможне. Но я ей,