Двадцать два несчастья – 6 - Данияр Саматович Сугралинов

в общем, благодарен. Хотя вслух, конечно, не скажу, а то она совсем развоюется. — Он помолчал и добавил тише: — И знаешь, спать стал нормально. Без водки-то. Первые дни крутило, а сейчас ложусь и сплю. Как нормальный человек. Забыл уже, каково это.

Мы помолчали. За окном кто-то хлопнул дверью машины. Я отхлебнул чая и решил, что ходить вокруг да около бессмысленно — времени было немного.

— Эдик, — сказал я. — Помнишь, ты тогда на этой кухне… Мы сидели, я тебе про пацанов говорил, про алименты. А потом ты вдруг сказал: «А сам-то? Наташка твоя…» И осекся.

Брыжжак перестал дуть в кружку. Медленно поставил ее на стол.

— Серег…

— Я тогда не стал уточнять, о чем ты, — продолжил я спокойно. — Но сейчас мне нужно знать. Что ты хотел сказать?

Глава 12

Брыжжак помолчал, глядя в стол, а я спокойно ждал, потому что усвоил одну простую вещь, которую большинство людей так и не осознает за всю жизнь: когда человек мучается и собирается рассказать что-то тяжелое, нужно просто заткнуться и слушать. Не подталкивать, не додумывать, не говорить «я же знал». Просто молчать и ждать. Пациенты рассказывают врачу такое, о чем не говорят ни женам, ни друзьям, ни священникам, и делают это именно потому, что врач умеет помолчать в нужный момент.

Брыжжак потер ладонью затылок и заговорил, не поднимая глаз.

— Я тогда… В общем. Это я ее в больницу отвез. В ту ночь.

Он замолчал, и на кухне стало слышно, как капает вода в кране, а эмпатический модуль показал, что соседу стыдно и неловко.

— Рассказывай, — тихо сказал я.

Эдик помолчал, видимо, собираясь с мыслями, и заговорил, глядя в кружку.

— Она постучала ко мне ночью. Часа в три, может, позже. Я не спал, телик смотрел. Открываю — стоит Наташа, белая вся, за живот держится, на халате кровь. Говорит: «Эдик, отвези в больницу, Сережу не буди, он после смены, устал».

Он замолчал, и я не торопил. Пальцы у него на столе подрагивали.

— Ну вот, — продолжил Брыжжак. — Оделся, вывел машину, посадил ее. Она всю дорогу молчала, только дышала тяжело. Привез, завел в приемное, подождал, пока оформят. Убедился, что взяли, и пошел к выходу.

— И?

Сосед потер лицо ладонями.

— Когда мы заходили в приемное, услышал, как кто-то из врачей сказал… Ну, что-то типа: «Мельник, это же твоя бывшая, нет? Та, которую Епиходов увел?» И смешок такой, знаешь… нехороший, грязный. А потом дверь закрылась, и все.

— Голос узнал?

— Не. Да откуда? Я в этой вашей больнице ваще знать никого не знаю. Ну, вроде молодой голос, резкий такой. Что ответили, не слышал. Я тогда не обратил внимания, мало ли, однофамилец какой. Даже не понял, что они про Наташу говорили…

— И что дальше?

— А ничего. Дома лег спать и уснул. А на следующий день ты же мне сам сказал, что она умерла. И ребенок тоже.

На кухне стало очень тихо, только часы тикали на стене, и звук этот казался, пожалуй, громче, чем обычно.

— Слушай, Серег, — вдруг встрепенулся Брыжжак. — Я ведь еще вспомнил. Когда выходил из приемного, у входа мужик стоял молодой, худой такой, один из тех, кто обсуждал Наташу. Короче, курил он как-то нервно, руки тряслись. Я мимо прошел, а он на меня зыркнул, и глаза у него были пустые, стеклянные. Ну, как у торчка. Может, и показалось, темно было. Но взгляд я точно запомнил.

Я понял, что сжимаю кружку так, что побелели пальцы, и заставил себя поставить ее на стол.

— Серег, ты чего? — обеспокоенно спросил Брыжжак. — Я что-то не то сказал?

— Нет, Эдик. Ты сказал именно то, что нужно.

Он посмотрел на меня внимательно, и на лице его проступила вина.

— Надо было раньше рассказать. Просто не думал, что это важно. Ну, довез и довез. А ты тогда сам… ну, в общем, не до разговоров тебе было. А потом столько лет прошло, и я уж решил, что незачем ворошить… Да мы оба в штопоре были, сам знаешь. Я и думать забыл.

— Забудь, — ответил я. — Ты не мог знать, что это важно. Спасибо, что отвез Наташу…

Брыжжак выдохнул с заметным облегчением, допил чай и поднялся.

— Ладно, пойду. Мать проверять будет, домыл я или нет. — Он остановился в дверях. — Серег, если что, заходи. Или стучи в потолок, услышу.

— Договорились.

Он вышел, а я закрыл дверь, вернулся на кухню и, помедлив, достал телефон.

Наиль ответил после третьего гудка.

— Сергей Николаевич?

— Наиль, мне нужны подробности по младшему Мельнику. Может, удалось что-то выяснить?

— По телефону? — настороженно спросил он.

— По телефону. Коротко.

— Павел Мельник, — сказал он после секундной паузы. — В ту ночь работал в девятой городской — числился в штате ординатором или кем-то вроде.

— Документы так и не нашлись?

— Зачищены, сто пудов, Сергей Николаевич. Мельник-старший постарался, судя по всему. Из архива пропал журнал приемного покоя за ту ночь, записи о дежурствах тоже. Но я нашел кое-что получше.

— Что?

— Есть одна медсестра. Лариса. Работала в ту ночь в приемном. Сейчас живет в Дербышках. Она, к слову, когда-то встречалась с Пашей, еще до того как он подсел. Он ее бросил, и она, скажем так, не простила. И готова говорить.

— Что конкретно она знает?

Наиль на секунду замолчал, потом, взвешивая слова, ответил:

— Говорит, что видела все. Как привезли Наташу. Как Паша был на смене. Как он… — Наиль запнулся. — Она утверждает, что он специально тянул время. Не вызвал бригаду. Когда спохватились, было уже поздно.

Я молча смотрел в окно. Во дворе двое мальчишек гоняли мяч.

— Это можно доказать? — спросил я.

— Документов нет, я же сказал. Но ее показания… Сергей Николаевич, она плакала, когда рассказывала. Четыре года молчала, потому что боялась Мельника-старшего. Но попала под сокращение после реструктуризации и больше ей терять нечего. Ну, я и взял на себя инициативу… в общем, пообещал вознаграждение. Двадцать тысяч, Сергей Николаевич.

— Понятно, не вопрос.

— И еще кое-что… Младший Мельник же не просто погиб в ДТП, — тихо сказал Наиль. — Он сам бросился под машину. Через