Черная кровь Марса - Вадим Викторович Шарапов

напишет и не наберет ее номер на визифоне. Потом подумал о прапрадеде, чья фотография стояла на столике, и о том, что он, Артем, сейчас находится там, где тот и представить себе не мог.

Новиков снова прикрыл глаза, и, снова увидел Елену в кают-компании «Витязя», ее внимательные серые глаза. «Мы все здесь новички», — сказала она тогда, а потом снова и снова повторяла это в нескольких снах. Он вспомнил, как впервые заметил ее блокнот с рисунками, как она смущалась, пряча его в карман. Тогда, в тесном коридоре балкера, между ними что-то промелькнуло — словно бы смутное обещание, которое сейчас, на Марсе, начало обретать плоть.

В дверь тихо постучали. Артем удивился, но встал, открыл и увидел Елену. Она стояла в коридоре с двумя термокружками в руках.

— Что, товарищ оператор великого открытия, не спится? — спросила она, протягивая ему, остолбеневшему от неожиданности, одну из кружек. — Я вот тоже ворочалась, всю простыню в клубок свернула. Плюнула, поняла, что не усну, оделась и потопала в кают-компанию. Там Анна Петровна — посмотрела на меня как на привидение и шуганула обратно. Вот я и решила зайти. Чай вот тебе заварила, как Круглов любит — черный, как деготь, и сладкий, как… В общем, не чай, а мечта, короче. Будешь?

— Буду, — Новиков, который наконец-то опомнился, взял кружку и посторонился, пропуская ее в каюту. — Спасибо.

Они сели на кровать, рядышком, плечо к плечу, потому что больше сидеть было негде. Некоторое время молча пили чай, глядя на рассвет за иллюминатором.

— О чем думаешь? — спросила наконец Елена.

— О прошлом думал всю ночь, — честно ответил Артем. — О том, как сюда попал. О людях, которые были со мной. О тех, кого оставил на Земле.

— Расскажешь?

И он рассказал — о детстве, о космосе и пластиковых модельках кораблей, об отце, о первой вахте на Мессояхе. О профессоре Воронцове и его прадеде, работавшем с Ефимом Новиковым. О практике на «Приразломной-2» и аварии, которую они предотвратили с Михалычем. О Марине и о том, как трудно было расставаться. Елена слушала молча, не перебивая, только иногда кивала, и это было удивительно приятно. Когда он закончил, она долго молчала. Потом заговорила:

— Знаешь, у меня тоже было похоже. Только я не нефтяник, я геолог. Но суть та же: есть работа, которая забирает все, и есть люди, которые не могут это принять. Мой бывший муж — тоже еще студентами познакомились — не понимал, зачем мне лететь на комету, зачем рисковать. Говорил: «Лена, ну подумай! Ты ведь женщина, у тебя дом, семья, работа замечательная на Земле. Зачем тебе этот космос?». А я не могла объяснить. Просто чувствовала, что должна. И полетела. И не жалею.

Они снова замолчали. За иллюминатором разгорался новый день, и ржавая пустыня, еще недавно тонувшая в тенях, наливалась светом.

— Лен, — тихо сказал Артем, — я рад, что ты здесь. Вот честно.

Она повернулась к нему, и в ее серых глазах он увидел что-то, от чего сердце забилось быстрее.

— Я тоже, — помолчав, ответила она негромко. — Очень рада.

Они еще долго сидели так, бок о бок, глядя на Марс. Артем почувствовал, что пустота, оставшаяся после расставания с Мариной, наконец-то начинает заполняться чем-то новым. Сейчас, рядом с Еленой, ему было хорошо. И этого было достаточно.

ГЛАВА 6. КВАНТОВЫЙ ШЁПОТ

«Зафиксирована активизация агентурной сети Альянса в районе Марса. Имеются все основания полагать, что на российских объектах Внеземелья действуют завербованные лица. Приоритетные цели — база „Королев“ и ее научный персонал. Рекомендовано усилить меры оперативной безопасности, ограничить доступ к системам управления и провести повторную проверку всех сотрудников, имеющих допуск „Бета“ и выше».

(Отчет Службы внешней разведки РФ «О противодействии иностранным разведкам в сфере космических технологий», гриф «Совершенно секретно», апрель 2150 года)

1

Эта ночь на базе «Королев» выдалась тревожной. Вязко тянулись часы, наполненные негромкими разговорами, встревоженными голосами, шелестом шагов по пластиковым полам. И надо всем этим — привычный, приглушенный в ночном режиме гул систем жизнеобеспечения.

Никто, вроде бы, не нарушал распорядок, «митингов», от которых требовал воздержаться Круглов, тоже не устраивали. Но мало кто спал, а весь режим был безнадежно поломан. В этом не было ничего удивительного: слишком уж невероятным, по-настоящему ошеломляющим оказалось то, что люди увидели в подземной полости под скважиной Р-17. Вахтовики по двое и по трое тихонько собирались в кают-компании, рассаживались за сдвинутыми столами, литрами поглощали чай и кофе, и говорили, говорили, говорили — стараясь не повышать голоса, перебивая друг друга, выдвигая самые невероятные гипотезы, споря до хрипоты и тут же находя новые аргументы.

Воздух был до предела насыщен чем-то неуловимым: особым, почти электрическим напряжением — тем самым, которое возникает, когда люди сталкиваются с чем-то, выходящим далеко за пределы их привычного опыта.

— Да я вам точно говорю, никакой это не биореактор! — горячился Гоша Горелов, размахивая надкушенной печенькой так, что крошки летели во все стороны. — Ну что за примитивное мышление у вас, товарищи? Еще печкой эту штуку назовите! Давайте, посмотрите на масштаб! Сто восемьдесят семь метров в поперечнике, стены из неизвестного материала, свечение, ритмичная пульсация… Ну? Что вам еще-то нужно? Мне все перечислять? Хорошо, если все боятся сказать, то я сам озвучу мысль: это целый подземный комплекс, построенный с инженерной точностью, которой мы пока даже не можем достичь! Это, как если бы мы нашли под Землей город, в котором до сих пор работает электростанция!

— Пчелы тоже строят… и даже с инженерной точностью, — буркнул Дед, который до этого молча сидел в углу, потягивая из термокружки индийский свежезаваренный чай, который почему-то называл «купчик», — однако их ты разумными не считаешь, верно?

— Да я… да что вы понимаете! — захлебнулся возмущением Горелов. — Пчелы, это…

Он осекся и задумался, вдруг сообразив, что Дед может быть прав.

— Город не город, а некий завод — вот над этим вариантом я бы подумал крепко, — поддержал старого приятеля Топаз, задумчиво потирая подбородок. — Только завод этот когда-то мог быть создан не для производства механизмов или электроники, а для поточного выращивания чего-то живого. Или полуживого, — поправился механик. — Вот ты, Гоша, про пульсацию правильно заметил, только мысль не развил. Она именно что ритмичная, с периодом примерно семь герц. Между прочим, это частота, на которой работает человеческое сердце в спокойном состоянии. Совпадение? Не думаю.

— Ты и не думай, тебе не положено. Гайки свои крути, а за тебя я подумаю, — съязвил Дед. Топаз только ухмыльнулся и