Холодная война - Петр Алмазный

— Секретный, — повторил он, понижая голос. — Поступил сегодня утром из Москвы. На имя начальника особого оперативного отдела ОКС. Касается он… — он запнулся, — полковника Сталина.

Я кивнул, но не сказал ни слова, ожидая продолжения.

— Циркуляр предписывает установить за Василием Иосифовичем негласное наблюдение, — продолжал начальник ООО. — С докладами в Москву раз в неделю. Лично товарищу Берии.

— Зачем? — спросил я.

— В циркуляре сказано, что это меры предосторожности, чтобы избежать возможных провокаций, но, думаю, причина иная.

— Какая же?

Начальник ООО помедлил, потом заговорил, видимо, взвешивая каждое слово:

— Наверху не очень уверены в полковнике Сталине, или по крайней мере, в его способности справиться с должностью. Не исключено, что это отцовская проверка сына на прочность… Как бы то ни было, я должен выполнить приказ. Я только хотел спросить вас, как быть с ним лично.

— Что значит — как быть?

— Мы можем вести за ним наблюдение открыто, или — негласно. В зависимости от того, как вы решите.

Грибник не договаривал. Да и не мог он этого произнести вслух. Конечно, если Сталин-сын узнает о слежке, то может воспринять ее как признак недоверия, а то и как грязную провокацию. А если не установить слежку, это будет нарушением приказа Верховного.

— Наблюдение ведите скрытно, — сказал я. — Никто не должен знать. Ни он, ни его окружение. Если он узнает, это может навредить его службе. А нам нужен хороший командующий, а не подозревающих всех и вся человек.

— Вас понял, товарищ маршал.

— И еще, — добавил я. — Доклады сначала направляйте мне. Я хочу знать, что с ним происходит. А уже потом в Москву.

Цюрих. 18 февраля 1942 года.

Поезд прибыл в Цюрих ровно в одиннадцать тридцать. Штольц вышел из вагона, поднял воротник пальто и направился к выходу. Вокзал был большим, светлым, с высокими арками, под которыми сновало множество людей. Никто не обратил на него внимания.

Он нашел кафе на Банхофштрассе — небольшое, уютное, обшитое дубовыми панелями, пропитанное запахом свежего кофе. За столиком у окна сидел человек в сером пальто, возрастом около пятидесяти лет, с газетой в руках. Обер-лейтенант подошел, сел напротив.

Человек посмотрел на него поверх газетного листа, пробормотал:

— Погода в Цюрихе сегодня хорошая.

— Да, но в Берлине идет дождь, — откликнулся оперативник.

И выложил на столешницу конверт. Незнакомец накрыл его газетой, а потом сунул вместе с нею во внутренний карман пальто. Поднялся, украдкой оглядев зал. Штольц выжидательно наблюдал за ним.

— Вы свободны, — сказал тот и покинул кафе.

Оперативник посидел еще немного, после чего тоже поднялся и вышел. Оказавшись на улице он прошел до угла и остановился, закуривая. Он чувствовал, что его не пасут, но полной уверенности в этом не было.

Оглянувшись, обер-лейтенант, как и было условленно с Вебером, зашел в аптеку, купил пару пузырьков аспирина, потом еще раз посмотрел на улицу через стеклянную витрину, не покидая аптеки.

После чего направился к вокзалу, чтобы купить билет на обратный поезд. Обратный путь тоже прошел без происшествий. На границе Штольц снова показал удостоверение KfA, и его пропустили без лишних вопросов. В Мюнхен он вернулся к вечеру следующего дня.

Напарник встретил его на той же конспиративной квартире.

— Из Цюриха позвонили и сказали, что ты купил пару пузырьков, — сказал он. — Выходит, конверт принят.

— Да, все прошло гладко, — ответил Штольц. — Человек в кафе взял конверт и сказал, что я свободен.

— И более ничего? — спросил Вебер.

— Более ничего.

— «Хвоста» не заметил?

— Не заметил.

Штольц устало опустился на стул. В Цюрихе он «хвоста» не заметил, но не факт, что его не было. Если Крюгер его все еще проверяет, то должен был установить слежку не только здесь, в Мюнхене, но и в поезде и на улицах Цюриха, и не такого глупого, как тот пацан.

Берлин, штаб ОКС РККА в Германии, кабинет Василия Сталина. 19 февраля 1942 года.

Кабинет был небольшим, но светлым — высокое окно выходило во внутренний двор, где уже разворачивались весенние работы. На столе лежали карты, планшеты, стопка нераспечатанных пакетов.

Василий Сталин стоял у окна, глядя на то, как красноармейцы перекапывают сугробы. В руке полковник держал стакан с уже остывшим чаем, думая о том, что совершенно не готов к новому назначению.

Не готов чисто психологически. Не потому, что не умел командовать и не потому, что не хотел. Просто не знал, как ему вести себя здесь, в Берлине, где будут следить за каждый его шагом, а любое неосторожное слово будет передано в Москву.

Слухи о том, что по приказу Берии, за ним установили наблюдение, дошли до него еще в Москве. Вот только сын вождя не понимал, чем это вызвано. Неужели отец на него сердит, но не считает нужным сказать об этом прямо?

Василий попытался вспомнить о том, что предшествовало этому назначению. Ну да, он влипал в разные истории. Ну а что тут такого?.. Не урод, не трус, форму свою и звание носит по праву… Да, отец все чаще ставит ему в пример Артема и Яшу, ну так все люди разные…

Дверь открылась, вошел адъютант — молодой лейтенант с щегольски постриженными усиками.

— Товарищ полковник, приемной ждет полковник Белов, — доложил он.

— Пригласите.

Начальник штаба ВВС ОКС вошел, козырнул и положил на стол папку.

— Василий Иосифович, я подготовил проект приказа по переброске резервного авиаполка, как вы и просили.

Сталин-сын сел за стол, открыл папку. Чертежи, графики, списки… Бумаги, с которыми он до смерти не любил возиться. Они ему осточертели еще во время службы инспектором ВВС. И все-таки Василий пробежал их глазами, кивнул.

— Хорошо. Когда сможете начать передислокацию, Николай Георгиевич?

— Завтра утром, если вы утвердите план.

— Считайте, что уже утвердил, — пробормотал Сталин-сын. — И чтобы через три дня полк был на новом месте.

— Есть, товарищ командующий.

Начальник штаба вышел. Василий закрыл папку, задумался. Пенемюнде — объект особой важности. Отец говорил о нем. Там делают ракеты, которыми, в случае чего, можно будет жахнуть по Англии.

Понятно, что британцы, вместе со своими союзниками американцами, не прочь стереть этот городок с лица земли. Не в том ли состоит смысл его