Присяга - Левиафан Кейн

Я записал и это — не в тетрадь, а себе на память.

Меня не саботировали. Меня приняли к сведению. Семь раз за месяц я произносил слова, которые по здешним правилам словами и остались, — и никто не был обязан мне об этом сообщать.

К двум часам ночи в тетради стояло двадцать три строки.

Я закрыл её и подумал, что сделал сегодня первую вещь, которая меня переживёт.

Не победу. Не речь. Не назначение.

Тетрадь в шесть столбцов.

* * *

Первый пакет ушёл в Самарскую губернию ночью.

Я велел показать его мне перед отправкой — не из недоверия к людям, а потому, что хотел один раз увидеть эту вещь своими глазами, целиком. На столе лежал холщовый конверт с сургучом, и снаружи на нём стояло только одно слово, кроме адреса: губерния. Внутри был второй конверт, и вот на нём было написано то, ради чего всё затевалось: название книги, год, номер дела и страница.

— Он не вскроет?

— Не вскроет, ваше величество. — Заведующий ответил так, как отвечают о вещах, за которые держат головой. — По инструкции — при получателе, и расписка будет с часом.

Фельдъегерь ждал в передней: молодой, в шинели, воротник в инее, и смотрел он прямо перед собой, как смотрят люди, которых обучили не разглядывать комнат, куда их приводят. Он взял пакет, расписался, проставил час — двадцать минут второго — и вышел.

Первая копия из Бузулукского уезда придёт ко мне честной. Её попросту не успеют приготовить.

Глава 12

Будет исполнено

Копия пришла третьего декабря, на девятый день.

Фельдъегерь привёз её в собственную канцелярию, как было условлено, и мне подали её в том самом виде, в каком она лежала в уездном присутствии: серая бумага, писарский почерк с наклоном вправо, две кляксы, на полях чья-то помета карандашом — «к торгам».

Я прочёл её и понял не сразу, потому что искал не то.

Я искал упоминание своего распоряжения. Его там не было. Ни ссылки, ни номера, ни даже слуха о том, что нечто подобное существует. Бумага была обыкновенная, недельной давности, о ходе взыскания продовольственных ссуд, и говорилось в ней ровно то, что говорилось в таких бумагах последние три года: взыскание производится, понудительные меры применены к такому-то числу обществ, назначено к продаже имущества на такую-то сумму.

Назначено к продаже.

Я перечитал ещё раз, медленно, и на второй раз увидел мелочь, от которой стало по-настоящему нехорошо. В перечне назначенного к продаже стояли лошади. Не «имущество», не «движимость» — лошади, поимённо по дворам, счётом одиннадцать.

В декабре. В уезде, который третий год не может подняться.

Отобрать у мужика лошадь в декабре — значит закрыть ему весну. Он не вспашет, не посеет, и через год ту же самую недоимку с него будут взыскивать снова, только взять уже будет нечего вовсе.

Я сидел и держал эту бумагу минуты две.

Внутри у меня стояла та особенная злость, которая не даёт ни жара, ни дрожи, а делает всё очень отчётливым: строчки, кляксы, помету карандашом, собственные руки на столе. Я слышал шаги в приёмной и сани, проехавшие внизу по площади.

Двадцать пятого ноября я написал: приостановить, понудительных мер не применять, продажу прекратить.

Третьего декабря в Бузулукском уезде назначали к торгам одиннадцать лошадей.

— Позовите, — сказал я секретарю, — всех, через кого шла бумага. Не начальство. Всех, кто её держал в руках. От министра до последнего.

— Ваше величество, это может быть человек десять.

— Значит, десять.

* * *

Их оказалось меньше, чем я думал, и это было хуже, чем если бы их оказалось много.

Трое.

Они вошли вместе, в назначенный час, и стали у стола на том расстоянии, на каком полагается стоять, и я в первую минуту разглядывал их, как разглядывают вещь, устройство которой надо понять до того, как её разбирать.

Директор департамента Никанор Ильич Бельский — грузный, лет пятидесяти пяти, с тяжёлыми веками и совершенно неподвижным лицом. Начальник отделения Пётр Львович Кондырев — сорока с небольшим, подтянутый, из тех, у кого на столе всё лежит под прямым углом. Столоначальник Аверкий Гаврилович Мышецкий — маленький, в потёртом вицмундире, с чернильным пятном на среднем пальце правой руки, которое он держал прижатым к шву и, кажется, стыдился.

— Господа, — сказал я. — Двадцать пятого ноября я подписал распоряжение о приостановлении взыскания продовольственных ссуд по Бузулукскому уезду. Сегодня третье декабря. Взыскание идёт, и в уезде назначены к продаже лошади. Я желаю знать, где остановилась моя бумага. Не кто виноват. Где.

Пауза.

— Расскажите мне её путь. По шагам. От первого журнала до того места, где она лежит сейчас. Пётр Львович, начните вы.

Кондырев чуть поклонился и заговорил без единой запинки, как говорит человек, знающий свою работу до последней мелочи и не имеющий ни малейших причин её стыдиться; и всё время, пока он говорил, я следил не столько за числами, сколько за тем, до какой степени спокойно он их называет — так называют версты на знакомой дороге, где не только каждый поворот, но и каждая колдобина известна наперёд.

Собственноручное повеление его величества поступило в министерство двадцать шестого ноября и в тот же день записано в общий журнал канцелярии министра за номером таким-то. Двадцать седьмого препровождено в департамент по принадлежности и записано в общем журнале департамента за своим номером. Двадцать восьмого из департамента передано в отделение и внесено в частный журнал отделения. Двадцать девятого назначено к исполнению столоначальнику.

— Двадцать девятого ноября, — сказал я. — Прошло четыре дня, и бумага прошла три журнала.

— Точно так, ваше величество. Быстрее нельзя: минуя ступень, бумага идти не может.

Три журнала за четыре дня — это, если вдуматься, быстро. Каждая запись сделана в срок, каждая передача произведена по принадлежности, и всякий, кто взялся бы искать здесь нерадивость, не нашёл бы её при всём старании, потому что нерадивости и не было.

Была скорость, с которой движется вещь, устроенная не для движения.

— Хорошо. Аверкий Гаврилович.

Мышецкий посмотрел на меня, и я увидел, что он смертельно напуган и при этом совершенно уверен в своей правоте, а такое сочетание бывает только у людей, которые действительно ни в чём не виноваты.

— Двадцать девятого ноября, ваше императорское величество, я получил повеление к исполнению и в тот же день