Присяга - Левиафан Кейн

И вот тут земля подо мной мягко поехала.

Он не просил разрешения. Он не льстил.

Он выстроил разговор так, что сидящий в кресле обязан сказать «да». «Нет» тут не к чему прицепить. Комитет мой от первого дня. Министр говорит со мною уважительно, как с хозяином.

Ещё три фразы — и я стану подписью под чужим планом. Хорошим планом. Лучшим, чем я мог бы придумать.

И тем это было опаснее.

* * *

Я знал, чем всё это кончится.

Не в подробностях: подробностей у меня в голове не было никогда, и дат я не помнил. Но общий вид я помнил хорошо, и он был такой, что от него делалось нехорошо в животе. Я знал, чем кончаются французские деньги. Я знал, до какой станции дотянется эта дорога и что там случится через десять лет. Я знал про хлеб, который вывозят в голодный год.

Произнести из этого нельзя было ни слова.

Скажи я сейчас хоть одну фразу в будущем времени — и передо мной сядет человек, который решит, что государь начитался газет и повторяет чужое; а если я скажу это уверенно, он решит хуже.

Поэтому я не стал ничего говорить.

Я стал спрашивать.

— Сергей Юльевич. Три вопроса, и я вас не перебью после.

— Извольте, ваше величество.

— Первый. Вы вывозите хлеб, чтобы взять золото. Что вы станете делать, когда придёт неурожайный год, а вывоз уже расписан по договорам на десять лет вперёд?

Он ответил сразу:

— Уменьшим вывоз, ваше величество.

— И нарушите договор, который взяли с бою?

Пауза была короткая. Он её взял не для того, чтобы придумать ответ, а для того, чтобы посмотреть на меня иначе.

— Тогда придётся выбирать.

— Между чем и чем?

— Между хлебом и кредитом.

— Вот я и спрашиваю: что вы выберете и когда решите? Потому что решать это надо не в тот год, когда не уродится, а сейчас, покуда мы можем поставить оговорку в договоре.

Он не ответил.

— Второй вопрос. Вы строите на французские деньги. Через сколько лет мы начнём платить больше, чем занимать?

— По расчёту — на девятый год, ваше величество. При том, что дороги начнут давать доход с седьмого.

— А если не начнут?

— Начнут.

— Сергей Юльевич. — Я говорил спокойно. — Я не спорю с вашим расчётом, я в нём ничего не понимаю. Я спрашиваю о другом. Заимодавец, у которого мы будем в долгу девять лет, однажды захочет не процентов, а услуги. Не завтра. Через шесть лет, через восемь. И услуга будет не денежная. Вы это в свои таблицы кладёте?

Он молчал секунды три.

Мать не шевелилась.

— Нет, — сказал он. — Этого в таблицы не кладут.

— А надо бы. Третий вопрос. Дорога.

Я встал тоже, потому что сидя это говорить было нельзя.

— Я председатель этого комитета два года. Я знаю, куда она идёт. Скажите мне вот что: до какого места мы способны её оборонять?

— Не понял, ваше величество.

— Дорога в одну колею тянется на несколько тысяч вёрст. Всё, до чего она дойдёт, станет нашим — и станет нашим обязательством. Мы будем должны это защищать. У вас в расчёте есть, сколько войска потребуется на охрану того, до чего мы дотянемся, и во сколько это обойдётся в год?

— Это по военному ведомству.

— Это по вашему ведомству, потому что платить будете вы. — Я подошёл ближе. — Сергей Юльевич, я не против дороги. Я председатель её комитета и останусь им. Я только не хочу проснуться через десять лет и обнаружить, что мы выстроили превосходную дорогу в место, которое не можем удержать, и заняли на это у людей, которые попросят за это войну.

Тишина стояла долгая.

Он смотрел на меня, и в этом крупном человеке что-то перекладывалось — не почтение, почтение у него и так было безупречное, а нечто по существу.

— Ваше величество, — выговорил он наконец совсем другим голосом, ниже и медленнее. — Я служу четырнадцатый год. Мне таких вопросов не задавал никто. Мне задавали два: сколько будет стоить и когда будет готово.

— Дурной был обычай.

— Дурной. — Он помолчал. — Ответить вам сегодня я не могу ни на один. По второму и третьему у меня нет счёта, и я в этом признаюсь. По первому есть, но он мне самому не нравится.

— Сколько времени вам нужно?

— На оговорку в договоре — месяц. На счёт по займам с политическими последствиями… — Он усмехнулся, впервые за вечер. — Такого счёта не бывает, ваше величество. Я его составлю первый и, вероятно, ошибусь.

— Ошибитесь. Ошибку я приму, а слова «начнут» не приму.

— Понял вас. — Он подумал. — Ваше величество дозволит сказать неприятное?

— Только неприятное и говорите.

— Оговорка о неурожае в германском договоре обойдётся нам дорого. Германцы за неё возьмут пошлину назад, и не всю, но частью. Я два года это выторговывал.

— Во что она станет?

— Полагаю, миллиона в четыре в год. Может, в пять.

— А голодный год во что станет?

Он молчал.

— Девяносто первый обошёлся казне в сто сорок шесть миллионов, — сказал я. — И это только то, что заплатили деньгами. Считайте оговорку страховкой и торгуйте до пяти.

— Слушаюсь, ваше величество.

Мать поставила чашку на блюдце.

— Вы, кажется, перешли от чая к докладу. Я оставлю вас.

Витте поклонился. Она вышла в соседнюю гостиную и прикрыла за собой дверь. Он проводил её взглядом, но ничего не сказал.

— Тогда так, — сказал я. — Ещё одно, и это самое для меня важное.

— Слушаю вас, ваше величество.

— Мне нужны люди, которые умеют считать чужое хозяйство. Не мнение, не сводку — счёт. И такие, которым в считаемом ведомстве нечего терять.

Он остановился.

— Государственный контроль, ваше величество.

— Он мне не подчинён так, как мне надо, и он проверяет отчётность по истечении года. Мне нужно раньше.

— Тогда податная инспекция. — Витте сказал это без раздумья. — Их учредили десять лет назад при казённых палатах. Считать прямые сборы, рассылать окладные листы, проверять отчётность плательщика. Считать они умеют,