Присяга - Левиафан Кейн

Уже в передней я снял перчатку и написал на обороте визитной карточки Витте четыре пункта первой записки: стоимость взыскания недоимки; цена версты дороги не по смете, а после завершения; доход от казённой продажи питей отдельно от расходов на введение; условия германской оговорки в двух вариантах. Под каждым — срок.

Перечитал и зачеркнул два средних. Мы только что условились: одна тема в неделю. Начинать новый порядок с собственного нарушения было бы слишком по-здешнему.

Оставил стоимость взыскания. Внизу приписал: «Отдельно — сколько собрано; отдельно — сколько плательщиков после взыскания перестали платить вовсе». Второй вопрос был не финансовым итогом, а ценой, которую казна увидит лишь на следующий год.

— Передайте Сергею Юльевичу утром, через мою канцелярию, — сказал я дежурному. — Не через Аничков.

Мать услышала последнее. Она стояла в дверях гостиной со свечой и могла остановить меня одним вопросом: почему человек, которого она ввела в дом и четыре года принимала у себя, теперь должен писать сыну мимо неё.

Она вопроса не задала.

Наутро карточка вернулась в большом конверте. Витте не ответил ни на один пункт; против каждого поставил фамилию исполнителя и дату, когда даст число. Внизу приписал: «О германской оговорке — лично, ибо цена зависит от того, кто узнает первый».

Я велел завести для его записок отдельную папку. На обложке Оболенский по привычке написал «От министра финансов». Я зачеркнул и поставил: «К докладу по понедельникам». Не человек и не гостиная — срок и дело.

Глава 14

Два пуда ржи

Четырнадцатого декабря пришла копия из Бузулукского уезда. Составлена она была девятого числа, через шесть дней после моей телеграммы.

Взыскание приостановлено, торги, назначенные на девятое, отменены, одиннадцать лошадей оставлены во дворах; за исполнение отвечал директор департамента Бельский. Я велел отписать ему: «Получено. Благодарю. Продолжайте».

От распоряжения до уездной бумаги прошло две недели; ещё пять дней понадобилось, чтобы копия легла мне на стол. Скорость была плохая — и первая, которую я мог измерить.

Отчёт по ревизии подрядов лёг ко мне на стол. Он весил фунта три, и это оказалось первым достоверным сведением, которое я из него извлёк. Переплёт коленкоровый, оглавление на две страницы, ведомости приложены отдельной тетрадью, всё перенумеровано.

Через два часа от восьми недель ревизии у меня осталось одно число: сорок одна тысяча рублей неправильных платежей. Итоги сходились, объяснения были приложены, виновные названы. Отчёт был честный — в том смысле, в каком честна витрина.

Ревизия перерыла три года по всему министерству двора и удельному ведомству и вынула примерно четверть того, что я сам насчитал по трём папкам за один вечер в Ливадии.

Я перечитал ведомости с карандашом и понял, что упёрся не в чужую хитрость, а в собственное невежество. Сорок тысяч на содержание зданий — много это или мало? Триста двадцать по случайным расходам — обычно или странно? Числа лежали передо мной мёртвые, потому что мне не с чем было их сравнивать.

Спросить было не у кого. Всякий, кто понимал эти бумаги, служил в одном из ведомств, которые я собирался проверять. Витте прислал бы человека, но просить его о втором одолжении на второй неделе нашего знакомства мне не хотелось.

Я вызвал чиновника и спросил, кто складывал числа.

— Свод составляли ревизоры, ваше величество. Расчётные ведомости по их требованию передали в Департамент окладных сборов Министерства финансов: там служат люди, привычные к таким сводкам.

— Кто именно считал?

Чиновник посмотрел на меня с недоумением — не с испугом, а как смотрят, когда вопрос не имеет смысла.

— Не могу знать, ваше величество.

— Где помещается департамент?

Он назвал здание.

Я взял отчёт.

— Подать карету.

Он не понял, и мне пришлось повторить.

* * *

Государь не ездит по канцеляриям. Это не запрещено — просто не приходит никому в голову. Ехать было недолго, но предупредить успели. Когда я вошёл в здание министерства, впереди уже бежали — торопливо и негромко, из комнаты в комнату. К третьей двери коридор опустел, а те, кого убрать не успели, стояли вдоль стен с такими лицами, будто рухнул потолок.

Департамент окладных сборов занимал нижний этаж.

Там было холоднее, чем наверху, пахло чернилами, сургучом и мокрым сукном, стояли в два ряда конторки, а между ними — печь, у которой сушились чьи-то валенки. Тридцать лет назад тут разделили один департамент на два, отдали одному прямые подати, другому косвенные, и с тех пор, судя по всему, ничего не меняли, кроме людей.

Все встали разом, с грохотом отодвигаемых стульев.

— Кто вёл расчётную часть по ревизии подрядов двора?

Тишина была такая, что стало слышно, как в печи потрескивает.

Потом из третьего ряда вышел человек и остановился, прижимая к груди обеими руками папку.

Ему было лет за сорок. Сутулый, узкий в плечах, вицмундир вытертый на локтях до блеска, пальцы в чернилах — не в пятне, а в чернилах, как бывают у человека, который пишет весь день и уже не оттирает. Очки в железной оправе, и дужка справа примотана к оправе тонкой проволокой.

— Титулярный советник Свешников, ваше императорское величество.

Голос у него сел на середине фамилии.

— Как вас по имени-отчеству?

— Пётр Иванович, ваше императорское величество, осмелюсь доложить.

— Пётр Иванович, я к вам по делу. Где вы работаете?

Он показал глазами на конторку в третьем ряду.

Я подошёл и сел на его место, что было, кажется, самым страшным из всего, что я мог сделать. Стул был жёсткий, с продавленной подушкой, конторка стояла у самого прохода, и с неё был виден кусок улицы через полуподвальное окно: ноги идущих и снег.

Сесть ему было некуда, потому что на своём стуле сидел я, и он остался стоять.

— Пётр Иванович, — сказал я. — Расскажите мне, чем вы занимаетесь.

Дальше минут пять было мучительно, и мучительно именно потому, что он старался.

Он докладывал — стоя, вполоборота, глядя на угол конторки, и всё, что он произносил, состояло из «имею честь», «изволите видеть» и «согласно установленному порядку», то есть из оборотов, за которыми в этих стенах прячутся не от лени, а от страха сказать лишнее человеку, который вправе тебя погубить одним словом. Живого слова в этом не находилось вовсе, и по всему выходило, что так мы простоим до вечера и разойдёмся, ничего не узнав друг о друге.

— Пётр Иванович. Я