Присяга - Левиафан Кейн

Держался он не пустотой, и это надо сказать прямо.

Одиннадцатый год он командовал гвардией и Петербургским округом — всеми войсками в столице и вокруг неё. Девятнадцатый год был президентом Академии художеств. Сидел в Государственном совете. Знал в лицо и по имени каждого гвардейского полковника и половину поручиков, помнил, у кого какая жена, кто чей сын и кому сколько лет до производства.

Ко всякой своей должности он относился всерьёз и ни одной не занимал для виду. В Академии он не числился, а ездил туда, спорил о премиях и покупал картины на свои. В гвардии его любили не за чин, а за то, что он ходил по лагерям, помнил фамилии и заступался за своих перед кем угодно, включая покойного брата.

Всё это делало его тем, чем он и был: единственным человеком в фамилии, за которым стояли живые люди.

Со мной он всегда был ласков.

Это надо понимать правильно: он не притворялся. Он видел перед собой племянника, которого носил на руках, и по-настоящему желал ему добра, а то, что племянник по случайности сидит на престоле, было в его глазах обстоятельством досадным, но поправимым — временем и родственной помощью.

До того он с полчаса стоял у колонны, и к нему подходили.

Я смотрел на это со стороны и считал. За полчаса к нему подошло человек двадцать, и ни один не подошёл по делу. Подходили здороваться, представлять сына, поблагодарить за что-то давнее, просто постоять рядом. Он всякому говорил две-три фразы, и всякий отходил довольным.

Ко мне за тот же час подошло больше народу, чем к нему, и подошли по делу все до единого.

Разница была в том, что от меня чего-то хотели, а к нему шли просто так, — и вот этого я в тот вечер не купил бы ни за какие деньги.

Он подошёл ко мне около десяти, когда вокруг стояло человек тридцать.

— Ники!

Он сказал это громко и с искренней радостью, и половина зала обернулась.

— Владимир Александрович.

— Да брось ты. — Он взял меня за плечо и слегка встряхнул, как встряхивают мальчишку, которого давно не видели. — Хорош, хорош. Похудел. Тебя там совсем заездили твоими бумагами?

— Работы много.

— Работы! — Он засмеялся, оглядываясь на стоявших, приглашая их в свидетели. — Работы у него много. Государь у нас ещё молод, господа, ему всё внове, он ещё всё сам норовит, дай ему срок. Ничего, Ники, годик-другой — обвыкнешься, поймёшь, что за тебя есть кому. На то и старшие.

И похлопал меня по плечу.

Всё.

* * *

Зал сделал вид, что не слышал.

Самое любопытное зрелище за два месяца: триста человек единодушно не слышат того, что слышали все. Разговоры не смолкли — стали ровнее. Никто не повернулся, и потому смотрели все. Кто-то в двух шагах вдруг увлёкся картиной, которую видел двадцать лет.

Вилка разбиралась за три секунды, потому что была простая.

Ответить резко — и я мальчик, которого задели. Тридцать человек сегодня же разнесут: государь обиделся на дядю за «Ники» и вспылил при всех. Обидчивость в двадцать шесть лет — это и есть то самое «ещё молод», только доказанное моими собственными руками.

Смолчать и улыбнуться — я мальчик, которого похлопали по плечу и который это принял. Завтра так сделает второй, послезавтра третий.

Отойти — то же самое, только трусливее.

И самое скверное было в том, что он не строил ловушки. Он говорил, что думал, — вслух, при людях, с полной убеждённостью и без всякого зла, и потому опровергать его словами было бесполезно.

Значит, не словами.

Он стоял передо мной большой, добродушный, готовый продолжать в том же тоне, и рука его всё ещё лежала у меня на плече.

И тут я вспомнил, что у меня есть четыре листа Свешникова.

* * *

Я не снял его руку и не отступил.

— Владимир Александрович, — сказал я обыкновенным голосом, — кстати, о деле. Хорошо, что вы здесь.

— О деле? — Он развеселился ещё больше. — На балу?

— Вопрос короткий. По ревизии подрядов прошёл платёж по статье содержания зданий, по округу, за прошлый и позапрошлый год. Сорок семь тысяч четыреста. Проведён двумя частями, и обе — на одну фирму. Мне нужно знать, что это было.

Рука с моего плеча ушла.

Не сразу — секунды через две, спокойно, будто он просто переменил позу.

— Ники, я не держу в голове всяких…

— Сорок семь четыреста, — повторил я тем же голосом, без нажима. — Это по вашему округу, Владимир Александрович. Я спрашиваю не в упрёк. Я спрашиваю, что это было.

В нашем кружке стало тихо.

Не во всём зале — в зале играли. В тех тридцати шагах, где стояли мы. Картин больше никто не разглядывал.

— Я командую войсками, а не считаю дрова, — сказал он уже жёстче. — На то есть хозяйственная часть.

— Кто именно?

— Ники, ты меня допрашиваешь?

— Спрашиваю. — Тон я держал прежний: человека, которому просто нужно знать. — По этой статье платили дважды одной фирме. Оба раза без торгов. Я не думаю, что вы знали. Я думаю, вам не доложили, и вот это плохо.

Он посмотрел на меня уже совсем иначе.

Взвешивал он быстро. Разозлиться при всех — признать, что задело.

Он был умён. И пошёл в единственную сторону, в какую стоило.

— Ты намерен разбирать окружную смету на семейном празднике? — спросил он громко, и голос был полон правоты. — При дамах?

Хороший удар. Половину выигрыша он им забрал.

По форме он был прав. Всякий в зале, включая меня, знал: о деньгах на балу не говорят.

Ещё две фразы в ту же сторону — и не он выйдет человеком, не знающим своего округа. Я выйду человеком, не знающим, где что говорят.

— Нет, — сказал я. — Смету будем разбирать в кабинете. Здесь мне нужно от вас только одно: срок.

— Какой срок?

— Когда я получу письменный отчёт по этой статье. Назовите день сами.

Он молчал секунды четыре.

Отказать нельзя. Отказ от письменного отчёта по своему округу — это уже не разговор о дровах при дамах. Это отказ государю при тридцати свидетелях, и выносят такое из