Присяга - Левиафан Кейн

Тянуть тоже нельзя. «После праздников» и «в скором времени» — те самые слова, за которые у меня теперь спрашивают по тетради. Про тетрадь он слышал.

— К пятнадцатому января, — сказал он.

— Благодарю вас, Владимир Александрович.

— К пятнадцатому будет отчёт, ваше императорское величество.

Вот это он сказал сам.

Я не требовал, не поправлял, ничего не показывал. Он произнёс это по собственной воле, чтобы закончить разговор ровно и не уронив себя, — и, произнеся, в ту же секунду понял, что сделал.

Дальше всё пошло по-прежнему. Он отошёл к военным. Я говорил с посланниками. Играла музыка, разносили шампанское. Снаружи не случилось ничего.

А перемену заметили быстрее, чем я рассчитывал.

Через полчаса подошёл Сергей Александрович и трижды сказал «ваше величество». Пару дней назад в кабинете он говорил «Ники».

Через час то же сделал Павел.

А ещё через час у окна, за портьерой, двое гвардейских говорили негромко, и до меня долетело: дожили, дескать, командующего округом при дамах спрашивают, куда он дел сорок семь тысяч.

Я прошёл мимо, не обернувшись.

И только тут до меня дошло, что выиграл я не всё.

Двор я взял. Триста человек видели, как великий князь Владимир Александрович назвал меня императорским величеством, и завтра об этом будет знать Петербург, а через неделю — губернии.

А гвардия услышала другое: что старика при всех, при дамах, посреди бала, спрашивали о дровах.

Им безразлично, была ли переплата. Их командующего — их, а не моего — задел мальчишка, и задел не в кабинете, а на глазах у чужих и при дамах. Полкам это перескажут завтра, и перескажут не так, как было, а так, как обиднее: сорок семь тысяч в пересказе станут ста, вопрос — обыском, а «назовите день» — угрозой отдать старика под суд.

Я хотел показать двору, что со мной нельзя говорить через плечо. Показал.

И заодно подарил дяде то, чего у него до сих пор не было. Людей, которые считают, что его унизили. И личную причину не отступать.

* * *

Уехал он рано, до разъезда, и уехал не простившись со мной.

Это заметили тоже, и заметили лучше, чем перемену обращения: обращение — тонкость, а не простился — понятно всякому.

С ним вышли двое: полковник его штаба и адъютант из конной гвардии. Оба поднялись из-за стола прежде, чем он дошёл до дверей, и оба оказались в передней раньше него.

Тридцатого декабря секретарь великого князя обратился в придворную медицинскую часть с письменным запросом.

Запрос был вежливый, короткий и совершенно невинный. Испрашивались сведения справочного свойства: какими признаками в медицинской практике обозначается нервное переутомление у лиц молодого возраста, несущих чрезмерные труды; каковы обыкновенные последствия такового при отсутствии своевременного отдыха; и в каких случаях медицинское наблюдение устанавливается по представлению лиц, к больному близких, а не по его собственной просьбе.

Ни одного имени в запросе не стояло.

Я прочёл эту бумагу дважды и положил её в ящик — туда же, где лежали берлинское письмо и неподписанная записка гофмаршальской части о ежедневных врачебных докладах.

Их стало три.

Я разложил все три на столе и посидел над ними.

Первая — записка гофмаршальской части о ежедневных врачебных докладах, поданная в стопке к подписи в ноябре, с пометой, что предложение исходит из семьи. Вторая — не бумага вовсе, а совещание у Дурново третьего декабря, где положили отмечать всякое моё отступление от порядка в отдельное производство. Третья — этот запрос, справочный, без единого имени.

Одна пришла в ноябре, вторая в декабре, третья через два дня после того, как я при тридцати свидетелях заставил дядю назвать себя государем.

Ни одной из них по отдельности нельзя ни возразить, ни предъявить. Все три написаны безупречно вежливым слогом, все три законны, и ни в одной нет моего имени.

И собирает их не один человек. Гофмаршальская часть, министерства и штаб округа между собою не сговаривались и, вероятно, друг о друге не знают. Просто всем троим за два месяца стало неудобно жить, и каждый по-своему, не выходя из закона, готовит бумагу на случай, если однажды спросят, отчего он терпел.

Я достал тетрадь повелений, открыл на чистой странице сзади и завёл там четвёртый столбец — для себя.

Число. Кто. О чём. Через сколько дней после чего.

Первую запись я сделал в тот же вечер, а вторую — назавтра, когда пришёл в голову вопрос, которого я до бала себе не задавал.

Вопрос был такой: если завтра эти трое договорятся между собою — кто в империи станет за меня?

Я стал перебирать и считал честно.

Мать — до известной черты, и черту эту она сама проводит. Витте — покуда я ему нужнее прочих, и ни днём дольше. Бельский отвечает головой, но голова у него одна и лежит на плахе по бузулукскому делу. Свешников боится собственной тени и живёт при канцелярии с женой и дочерьми. Аликс — вся, целиком и без оговорок, и вот в этом-то и беда: за ней нет никого, кроме меня.

И ни одного офицера. Ни одного полка. Ни одного человека, который сказал бы про меня то, что сегодня двадцать человек за полчаса пришли сказать дяде: просто постоять рядом.

Я позвал Оболенского и потребовал списки офицеров, которых за последние два месяца представляли к наградам за дела не парадные: пожар, железнодорожное происшествие, спасение людей, исполнение трудного приказа. Он принёс три папки по ведомствам. В каждой сверху лежали полковники, дальше подполковники, а младшие чины начинались с последних страниц — не оттого, что сделали меньше, а оттого, что представление идёт по старшинству.

— Ваше величество желает наградить всех?

— Желаю знать, кто они. Где служат, кто ими командует, за что представлены и кто задержал бумагу.

Имя Кушелева нашлось в железнодорожной папке. Представление со станции задержали: начальник линии написал, что подпоручик нарушил порядок оцепления, министр двора — что действовал по непосредственному приказу государя. Два правильных заключения держали друг друга, и бумага лежала без движения.

Я написал поперёк: «Наградить за исполнение приказа, спасшее людей. Нарушение порядка принять на государя, приказ отдавшего». И приписал имена свидетелей — станционного начальника, врача, двух солдат и своё, — чтобы через неделю эту резолюцию нельзя было пересказать как милость молодого государя знакомому офицеру.

Потом потребовал десять последних фамилий, не первых.

Десять последних оказались не десятью героями, а десятью способами составить бумагу. Корнет вынес из