Присяга - Левиафан Кейн

— Сколько?

Он назвал сумму.

Я посидел над этим числом.

Человек, который примет край через две недели, будет распоряжаться этими деньгами по своему усмотрению и не обязан никому объяснять как. И это не злоупотребление: так положено, так было при Гурко, так было и до Гурко, и всякий, кто там сидит, тратит эти деньги на то, на что считает нужным, — на тайную полицию, на школы, на подкуп, на что угодно.

— Пётр Иванович, а как это узнать?

— Никак, ваше императорское величество. Отчёт не положен.

— А если попросить?

Свешников подумал.

— Ежели попросить — дадут, — сказал он осторожно. — Только это будет уже не отчёт, а любезность. Любезность нынче есть, а завтра нет.

Вот тут я и увидел свою настоящую задачу.

Не в том, чтобы переиграть варшавское назначение: оно было правильное, и трогать его значило бы ломать хорошую вещь ради того, чтобы показать, что я тут хозяин. И не в том, чтобы поставить своего человека: своих у меня нет, а поставленный впопыхах свой хуже чужого, который знает дело.

Задача была в том, что подпись моя стоит под всем и не значит ничего.

Двести листов в корзине, варшавский указ, отставка, назначение — всё это готовят месяцами, согласовывают между собою, приносят и кладут передо мной, и я ставлю имя под готовым. И буду ставить ещё двадцать лет, и все двадцать лет всё будет правильно, а через двадцать лет окажется, что империей управляли те, кто составляет бумаги, а я при этом был.

Значит, менять надо не бумагу.

Надо менять то, что происходит до неё.

* * *

Правило я написал в ночь на третье января, на одном листе, и потом всю жизнь считал его лучшим, что сделал в первый год.

Три пункта.

Первый. Ни одно назначение на высшую должность — генерал-губернатора, губернатора, директора департамента, начальника управления — не подаётся государю на подпись без справки. В справке два раздела: что представляет собою дело и что представляет собою человек. Не послужной список — послужной список у меня и так есть, — а: чем он ведал последние пять лет, что при нём улучшилось и что ухудшилось, в числах.

Второй. Всякий назначенный на такую должность является к государю лично перед вступлением в должность.

Третий. В шестимесячный срок по вступлении он представляет положение дел за собственной подписью: что принял, в каком состоянии, что намерен переменить и в какой срок. Бумага идёт прямо ко мне и заносится в тетрадь.

Наутро я отдал это бумагой.

Сопротивление кончилось, не начавшись. Против справки не возразишь: справка полезна. Против личной явки тем более — являться к государю есть милость, а не тягость.

Первая же пробная справка вышла хуже послужного списка. Кандидат за пять лет «проявил выдающуюся распорядительность», «содействовал развитию» и «неоднократно удостаивался». Ни одного числа, кроме дат награждений.

Вторая была полна цифр и потому выглядела убедительно: сборы выросли, школ прибавилось, расходы уменьшились. Свешников читал её сорок минут.

— Сборы, ваше императорское величество, взяты за урожайный год против неурожайного. Школы посчитаны вместе с церковноприходскими, а прежде те шли отдельной строкой. Расходы же уменьшились оттого, что ремонт отложили на нынешний год. Он в нынешнем и вылезет.

— То есть человек ни при чём.

— Может, и при чём. По этой бумаге не видать.

— Так мы никогда не узнаем, хорош ли он, — сказал Оболенский.

— Не узнаем. Но будем знать, чего именно не знаем перед подписью.

Корзину я целиком не задержал. Двадцать листов вынули по жребию и проверили по прежним назначениям: нашлись две ошибки в стаже, одна уже отменённая награда и человек, умерший в ноябре. Остальные сто восемьдесят я подписал по старому порядку, а на обложке поставил: «Сведения не проверены выборочно сверх двадцати». Канцелярия просила убрать «не» — оно бросало тень на весь список. Я оставил.

Подпись впервые означала не только согласие, но и предел проверки. Некрасиво. Зато через год никто не скажет, что я собственными глазами удостоверил двести биографий, которых не читал.

Второго января явился Мышецкий.

Он пришёл в том же потёртом вицмундире и с той же чернильной отметиной на среднем пальце, получил стол, опись и три ключа и первые полчаса просидел над ними так, будто ждал, что сейчас войдут и скажут, что вышла ошибка.

Четвёртого он принёс мне первую бумагу.

— Ваше императорское величество. Ведомость министерства внутренних дел за декабрь. По новому счёту.

Та самая ведомость, которую я велел завести в ноябре: рядом со словом «разрешено» — что именно получил проситель.

Дурново исполнил в точности.

Разрешено за декабрь: девяносто одна тысяча дел. Из них решение по существу — девятнадцать тысяч. Отказ — четырнадцать. Требование новых сведений — двадцать две. Пересылка — тридцать шесть.

Девятнадцать из девяноста одной. Он обещал, что число упадёт вдвое. Оно упало впятеро.

— Это ещё не всё, — сказал Мышецкий. — Дозвольте прочесть примечания.

Примечаний было четырнадцать, и все четырнадцать безупречны. Что дела, поступившие до первого декабря, показаны по прежнему счёту, ибо иначе пришлось бы пересматривать оконченное производство. Что пересылкой считается лишь передача в другое ведомство, а передача внутри министерства к разрядам не относится, поелику дело из производства не выходит. Что случаи, где проситель получил решение по существу и одновременно требование дополнительных сведений, отнесены к третьему разряду как к более осторожному.

— То есть они уже выучились считать так, чтобы выходило приличнее.

— Не выучились, ваше императорское величество. — Он поправил лист. — Они и прежде так считали. Только прежде оно всё лежало в одной графе и видно не было, а нынче стоит в четырёх, и видно, на какой из них дело кончилось.

— И примечаний будет всё больше.

— Всякий месяц. Оговорка тем и хороша, что она не ложь.

Я велел завести отдельный лист: всякое новое примечание — с числом, за чьей подписью и в чью пользу оно считает.

Ведомость сделалась вдвое длиннее прежней и вдесятеро полезнее, и обе эти вещи мне предстояло теперь читать до конца жизни.

Шувалов приехал шестого января.

Ему было шестьдесят четыре. Сухой, прямой, седые усы, мундир.

Так держатся люди, тридцать лет прослужившие там, где ошибаться нельзя.

Девять лет посол в Берлине. Уехал оттуда только теперь.

А до Берлина — начальник штаба войск гвардии и Петербургского округа.

То есть у